Последние новости
08 авг 2020, 19:23
Протестующие ворвались в Министерство иностранных дел Ливана, расположенное в столичном...
Поиск

18 июн 2020, 11:56
Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 18 июня 2020 года...
16 июн 2020, 10:55
Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 16 июня 2020 года...
15 июн 2020, 10:23
Строительная база Волчок - Белая Калитва, ул. Ветеранов 15, тел. 8 988 55 000 48...
11 июн 2020, 11:53
Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 11 июня 2020 года...
Главная » Белая Калитва » Казачество » Неизвестный "Тихий Дон" » Статья Николая Литвина «Первый казачий мятеж»

Статья Николая Литвина «Первый казачий мятеж»

29 янв 2009, 15:35
Статья Николая Литвина «Первый казачий мятеж»

«Одна из первых страничек еще только начинавшейся некогда великой донской трагедии, эпизод из жизни ста­рого Новочеркасска, доживавшего последние сказочные дни, отмеченные огнями, теплившимися вокруг бессмерт­ных теперь Каледина и Назарова.

Много моментов, эпизодов и встреч тех дней мне пред­ставляются теперь, сквозь уже существующую дымку исто­рической дали, рядом маленьких, мягких исторических акварелей, колоритных листов, оторванных ветром от че­го-то большого и целого, еще неподобранных, еще нося­щихся в пространстве.

И вот, эти дни - грустные акварели зимнего Новочер­касска, только что почувствовавшего, что над приближаю­щейся донскою весною стало новое, нежданное, грозное, отвратительно давящее, смертельное. Сквозь старые сте­ны областных учреждений, в покойные гостиные новочеркасских особняков вдруг ворвалась сумбурная и тре­вожная весть о каких-то мрачных людях, где-то делающих новую донскую власть и грозящих грязными кулаками старой донской столице.

В Новочеркасске стало известно о мятеже казака Подтелкова. Атаману донесли, что станица Каменская объяв­лена новой столицей нового, «трудового» Дона, и что отту­да ощетинились на Новочеркасск казаки-фронтовики, вы­бросив за Зверево угрожающий авангард лейб-атаманцев.

В правительстве имелись перехваченные телеграммы вождей трудового казачества к вождям советских армий. В этих телеграммах говорилось, за сколько Подтелков и Кривошлыков продали свободный доступ в донские степи эшелонам Крыленко. Атаман знал и видел все и страдал большою, кристальною душою.

- Если казаки идут с ними против нас, я с ними драть­ся не могу.

А из Каменской приходили все новые и новые вести. Стало известным, что на перенесенном в станицу из Воро­нежа съезде фронтовиков приняты запальчивые решения, и что неизбежность кровавой гражданской войны на До­ну - очевидна.

Правительство решило использовать все средства для того, чтобы не пала на голову донской власти историче­ская ответственность за происходившее.

12 января решено было отправить в станицу Камен­скую делегацию для выяснения положения и переговоров с противной стороной. К этой делегации удалось при­строиться мне, военному корреспонденту газеты «Воль­ный Дон», и художнику Л. Кудину. Тогда я печатал в газете свои беглые корреспонденции об этой поездке, и теперь мне хочется набросать лишь в общих чертах обстановку, среди которой начались события, закончившиеся огром­ной трагедией донского народа и безмерными искупи­тельными жертвами, обагрившими грустные новочеркас­ские акварели святою кровью лучших донских людей...

12 января на Новочеркасском вокзале за несколько ми­нут до отхода поезда с членами делегации был А.М. Кале­дин. Атаман беседовал с отъезжавшими и говорил делега­там:

- Вы все-таки мягче с ними как-нибудь говорите. Я не знаю, в чем, собственно, там дело, но если это, действи­тельно, наши же, донские казаки, выбрасывают «трудовые» манифесты, подымают боевой клич против меня, - нам ничего не остается делать...

Мне атаман сказал:

- Очень хорошо, что вы едете с этой делегацией. На­пишите все так, как есть на самом деле.

После этого я видел атамана всего несколько раз, и эту встречу на грязном вокзале, переполненном приезжавши­ми и уезжавшими волонтерами, среди суетившихся чего-то ожидавших людей, - я не забуду.

Атаман говорил таким тихим, покорным голосом, та­кое покойное и светлое было у него лицо... Тогда не могла прийти в голову страшная мысль, но, вот теперь, почему-то кажется, что тогда именно уже начал разливаться кру­гом тот жуткий колорит последних дней в донской столице, который окрасил багрово и грозно незабываемое 29 ян­варя...

В составе делегации ехали П.М. Агеев, крестьянин Светозаров, Бадьма Уланов, Г.И. Карев, популярный делегат войскового круга - «дядя Митяй», член совета союза ка­зачьих войск есаул Аникеев.

Замечательная поездка, через станции, занятые парти­занами Войскового правительства, чрез глухо шумевший горный Грушевский район.

Помню любопытную путевую деталь - встречу с людь­ми, уже бросившимися в закипавший боевой водоворот, при первой тревожной вести, добровольно ставшими на честный пост зоркого, ответственного часового.

На перроне станции Сулин выстроена маленькая воин­ская команда. Молодежь, почти мальчики, закутанные в длинные, мешковатые шинели. Стоят в две шеренги, слов­но на параде. К ним подходят члены правительства с Агее­вым впереди. Раздается громкая отчетливая команда:

- Смирно!

От первой шеренги отделяется молодой прапорщик и с рукою у козырька фуражки подходит к Агееву.

- Для чего вы выстроили своих людей?

- Для встречи делегатов Войскового правительства.

- Кто вы?

- Мы - партизаны есаула Чернецова.

И прелестные нотки гордости прозвучали в отчетли­вом ответе прапорщика. На партизанов глядят с большим вниманием. Еще бы! О Чернецове уже ходили легенды, де­сять чернецовцев разгоняли целые эшелоны красногвар­дейцев.

Такая же встреча на разъезде Черевково, и, наконец, ос­вещенный газовыми фонарями, людный перрон Зверев-ского вокзала.

Зверево - в руках повстанцев. Шумной и буйной тол­пой фигуры в серых шинелях осаждают подкативший де­легатский поезд. Здесь уже не те почтительные взгляды, не те приветственные встречи, которые мы видели от Ново­черкасска до Черевково. Окружают тесно и бесцеремонно. И в этой враждебной толпе ловлю сначала непонятные слова:

- Вот этот, видишь - попом переоделся.

Разъясняется. Кем-то был пущен слух, что в составе де­легации едет сам переодетый генерал Каледин. Не видав­шие в глаза атамана серые фантазеры быстро сочинили легенду о том, что священник, ехавший с нами в поезде, был не кто иной, как Войсковой атаман.

Нелепая легенда так же быстро умерла, как народилась.

- А который Богаев?

Разве не видишь, вон тот, высокий, в серой шапке.

- То сам Агеев, а Богаев в Черкасске остался.

В толпе шныряют юркие люди в штатском. Много встречал я их в дни скитаний по революционному фрон­ту, по улицам революционных городов. Все похожи один на другого, неубедительные, нелепые застрельщики, спо­собные только настроить толпу на насилие, на самосуд.

Какой-то прапорщик, кажется, Крюков, революцион­ный комендант Зверево. Он строго читает мою телеграм­му в газету и покровительственно говорит:

-     Да, вы пока верно освещаете положение. Что ж, мо­жет быть, мы и сговоримся с правительством.

Замечательный тон и апломб. И я невольно думаю:

-  Какой портфель в будущем кабинете Подтелкова грезится этому юному, сегодняшнему станционному ко­менданту?..

А в зале 1-го класса иная картина. Здесь уже более часа говорит со стула Агеев. Ему кажется, что говорит он хоро­шо и тепло. И нам так кажется...

Но кругом уже атмосфера митингового скандала. И ка­жется, что вот, вот, совсем потонет в ней мысль и смысл того, ради чего явились сюда черкасские люди. Мятежная, крикливая станция. Я не забуду этот станционный зал, шумную серую толпу, тонувшую в тяжелых облаках махо­рочного дыма, равнодушный треск телеграфного аппара­та за дверью, и неподвижную фигуру Агеева среди крича­щей толпы.

Вечер 12 января.

Люди в черных чуйках, гастролеры Каменской и Воро­нежа, сказали, чего они хотят:

- Долой буржуазное правительство!

Под эти крики новочеркасские делегаты проходили среди живых серых шпалер к вагонам. Под эти крики по­езд медленно двинулся к Каменской.

От проезжего военного врача, севшего в наш вагон, уз­наю постепенность каменских событий. Большевистское выступление здесь подготовлялось давно, но долго приез­жим агитаторам не удавалось поднять восстание против Каледина. 10 января в станице открылся перебравшийся сюда из Воронежа «Съезд фронтового казачества». Обра­зовался военно-революционный комитет, выпустивший «манифест» к донскому, народу. В этом манифесте указы­валось, что съезд берет в свои руки «почин освобождения трудового казачества от гнета контрреволюционеров из Войскового правительства, генералов, помещиков, капи­талистов, мародеров и спекулянтов». Говорилось, что 11 ян­варя власть в области переходит в руки в.-р. комитета.

До пришествия в Каменскую воронежских большеви­ков в станицу наезжал вездесущий Сырцов. Немалую роль в Каменской играл портной Шаденко. Человек с любопыт­ным прошлым:

- Вор, неоднократно привлекавшийся к суду по обви­нению в сбыте фальшивых денег.

И другая фигура из галереи каменских деятелей.

Присяжный поверенный Диесперов, наезжавший сюда из Питера и доставлявший станичникам много скверных минут. Определенный политический проходимец в про­шлом с именем, затерявшимся в бесчисленных комиссиях Смольного.

Воронеж дал новые имена:

Подтелков, Кудинов, Кривошлыков, Маркин. О них го­ворят еще мало, но душа каменских событий - они.

Долго поезд стоит в Лихой. Долгий разговор с предста­вителями здешнего комитета. Снова движемся дальше, в глубокой ночной мгле. Незаметно для самого себя засы­паю и просыпаюсь от чьих-то торопливых толчков. Кто-то из спутников расталкивает меня и взволнованно гово­рит:

- Вставайте скорей, нас хотят арестовать. Ничего не понимаю.

- Где мы?

И слышу возглас П.М. Агеева в другом конце вагона:

- Обыскивать себя мы не позволим. Кто приказал де­лать вам это новое насилие?

При свете фонаря разглядываю лица новых людей, за­полнивших коридор вагона. Казаки, как казаки. Традици­онные вихры над левым ухом, папахи и фуражки, сдвину­тые набекрень. В руках винтовки.

Начинается новый разговор:

- Забирайте вещи и очищайте вагон.

- Почему? Мы же в нем обратно поедем.

- Ну, это будет видно, куда и на чем вы поедете об­ратно.

С молчаливой покорностью выходим из вагона на хо­лодный морозный воздух. Станица погружена во мрак. Нас обводят вокруг вокзала и, не заходя на станцию, ведут в станицу. Идем по острым мерзлым кочкам. Ногам боль­но. Угрюмо шагают по сторонам большевики-казаки с винтовками в руках. Странное шествие в ночной тишине по улицам словно вымершей станицы. Едва видны темные массы домов, чуть различаются высокие силуэты церквей.

Нас подводят к большому освещенному зданию. На крыльце толпятся люди в серых шинелях, расхаживают вооруженные часовые. Что это, тюрьма?

Нет, это помещение военно-революционного комите­та. Нас вводят в одну из комнат Каменского Смольного. За­плеванная и накуренная комната битком набита людьми. Нас ждали и встретили гробовым молчанием. Мы - среди героев Каменской революции...

До рассвета - кошмарное, ужасное заседание Камен­ского комитета, и на нем - гастроли новочеркасских де­легатов. Ожесточенная мертвая схватка... А с обеих сторон уже чувствовалось, что совсем напрасна Новочеркасская попытка, что Каменский Смольный решил определенно и СТОЙКО:

- Нечего нам с вами политику разводить. Или вы, или мы...

И так хорошо вырисовывался при свете грязной вися­чей керосиновой лампы в этой страшной комнате апофе­оз политики Подтелковых и Кудиновых:

-       Повесить этих Калединых и Богаевских! Заседание проходило в развязном специфически-вуль­гарном порядке. Хорунжий Маркин читает декларацию.

- Да, мы совершаем государственный переворот. Его идея? Мы идем под флагом трудового казачества. Мы вы­бросим за борт все старое отжившее, неспособное; мы да­дим новую необыкновенную жизнь.

Агеев, Светозаров...

Слова о Каледине в этих стенах.

Теперь, когда смотришь из нашего маленького, но уже исторического далека на эти минуты, - какими они ка­жутся сейчас ненужными, и как кощунственно звучало то­гда имя огромного, непонятого человека, донского атама­на Каледина, имя, вызывавшее на тупых лицах предтеч «новой жизни» - злорадные улыбки.

Сквозь окно уже врывались лучи утреннего рассвета. И, вот тогда, в полусумраке нового дня, выпрямилась малень­кая фигура. Посланник калмыцкого народа Бадьма Уланов сказал речь. В глазах и голосе калмыка - негодующая ду­ша его страдающего народа. В словах о Христе и Будде - и ласка всепрощения и грозное «помни» о грядущем.

И в душах у слушавших - что-то новое, забытое, про­сыпающееся. На лицах - отблески душевной борьбы и на­леты тяжкого сомнения в себе...

Но надолго ли проснулась похороненная совесть?

Бедные, большие дети, побревшие за продавшимися проходимцами...

С требованиями, решительными, ультимативными, требованиями Каменского правительства новочеркасская делегация покидала ночное заседание. Учащенно дышала грудь на утреннем воздухе. Станица просыпалась робко и боязливо, мятежная, вошедшая в войну отцов и детей.

Было ясно:

Ночью на 13 января порвалась тонкая веревочка, свя­зывавшая едва державшиеся мирные донские дни. Поды­малась черная хмара над степью, и уже на палитре зимне­го донского неба мешались зловещие краски. Разлился багровый фон, на котором 29 января последний раз под­нялась твердая рука Каледина...



29 янв 2009, 15:35




Статья Николая Литвина «Первый казачий мятеж»


Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.