Последние новости
11 дек 2016, 01:40
Дом на Намыве в Белой Калитве по ул. Светлая, 6 давно признан аварийным. Стена первого...
Поиск

» » » Вадим Кожевников. Декабрь под Москвой


Вадим Кожевников. Декабрь под Москвой

Вадим Кожевников. Декабрь под МосквойКожевников. Декабрь под Москвой

В декабре 1941 года я был направлен на южный участок Западного фронта, в 1-й гвардейский кавалерийский корпус. Оккупанты отступали по дорогам.

Кавалеристы волокли по целине орудия, поставленные на сани, перерезали дороги.

Они шли без обозов, к седлам были приторочены только тюки с прессованным сеном и ящики со снарядами.

На марше мне, как корреспонденту фронтовой газеты, было предоставлено почетное место в санях, на которых стояло орудие.

Как вы все помните, в те дни стояла жесткая стужа. Мы двигались в полной тишине, и только раздирающий кашель простуженных коней нарушал ее.

Со мной на санях лежал раненый боец Алексей Кедров. Ему переломило ногу колесом орудия.

Он почему-то невзлюбил меня с самого начала нашего знакомства.

- Ты корреспондент? - спросил он меня. И когда услышал ответ, едко заметил: - Значит, про геройство факты собираешь? А сам все время руки в карманах держишь. Проморозить боишься, что ли?

-- Мне сейчас писать нечего.

- То есть как это нечего? - возмутился Кедров. И вдруг пронзительно крикнул ездовому: - А ну, Микельшин, расстегнись!

- Это зачем? - спросил Микельшин, медленно, с трудом выговаривая каждое слово, видно было, что он смертельно продрог.

- Расстегнись, тебе говорят!

- А ну тебя, не вяжись,- равнодушно сказал Микельшин и еще больше съежился.

Кедров ухмыльнулся и довольным голосом пояснил:

- Видали, какой неприязненный, а гимнастерка и белье его на мне, шинель у него прямо на голом теле. Раненый сильнее здорового мерзнет, вот он и оголился. - И тут же прежним неприятным, едким тоном бросил Микельшину:- Только ты имей в виду: старшина с тебя за казенную вещь все равно спросит, а я, пока меня в теплый санбат не отправят, ни за что не сниму.

Оживившись, добавил: - Да и не раненый  вовсе, так что никто тебе тут ничего не зачтет.

- Ладно, мели, Емеля,- сказал Микелынин и стал чмокать на лошадей застывшими губами.

- Есть хочешь? - вдруг с внезапной заботливостью спросил меня Кедров.

- Хочу, - сказал я нерешительно.

- Все равно, хочешь или не хочешь, тут тебе сейчас никто хлеба не даст, свои люди уже двое суток куска не видели, - заявил он с таким торжествующим видом, словно был рад, что действительно ни у кого куска хлеба нет.

Я уже хотел с обидчивой горячностью заявить ему, что я не первый день на фронте и меня такими вещами не смутишь, но лицо Кедрова перекосилось в плаксивую гримасу, и он, поворачивая свое перекошенное лицо к проезжавшему мимо политруку, заныл голосом страдальца:

- Что же это такое, товарищ политрук, бросили раненого бойца, вторые сутки не евши, на что же похоже!

Трудно передать то чувство боли и смущения, которое исказило почерневшее от ожогов стужи лицо младшего политрука Павлова в это мгновение. Он суетливо стал шарить у себя по карманам. И когда я увидел, как он вывернул из платка на руки Кедрова остатки черного сухаря, не нужно было слов, чтобы понять, что эти крохи были хранимы для самого крайнего случая. Павлов, отдав сухарь, отъехал, пробормотав, что он спросит у ребят, может быть, у них еще что-нибудь сохранилось. А Кедров, ухмыляясь мне в лицо, держа на ладони куски сухаря, ликующе произнес:

- Видали, последнее отдал. А мне ребята сала собрали; сказали: «В бою не до тебя будет, так ты питайся». Мне одного сала на неделю хватит. - И похвастал: - Сам командир вторые сутки не курит, а у меня табаку оба кармана, пощупай.

- Знаете, Кедров,- я уже больше не мог сдерживаться,- хоть вы и раненый, но ведете себя как самый последний!

- А я вовсе не раненый,- каким-то противно-радостным тоном сказал Кедров. Потом глухо выговорил: - Меня за то, что по суетливой своей дурости сам себе ногу отдавил, бросить на месте надо было. Я действительно тут человек самый что ни на есть последний. А ты не горячись обо мне, ты горячись, что кругом такие люди хорошие, а то руки в карманы засунул и сидишь себе барином - ему столько-то фрицев подавай, а до остального дела нет. Да из-за этого одного тебя нечего было в сани класть, коней от тебя мучить!

Последние слова он произнес с такой болью и гневом, что я невольно растерялся. И в таком неожиданном свете представилось мне вдруг все, что я начал довольно-таки нелепо просить извинения у Кедрова.

Он прервал меня с отчаянием, с предельным человеческим Отчаянием сказал только:

- Я же мучаюсь из-за глупости; в такое время, как кукла, здесь лежу. Ведь оккупанту переворот души делаем, а я - кукла Что же, выходит, я только топать от него мог, а как он от нас, так мне за ним бежать не на чем?

Кедров заскрипел зубами, приподнялся, но Микельшин, до этого молчаливо слушавший весь разговор, сердито и громко сказал:

- Не бунтуй! Ты покури, от головы и отойдет.

- Возьми гимнастерку, Микельшин, надоели вы мне,- с жалобным отчаянием попросил Кедров. - Мне она в подмышках режет.

Микельшин выпрямился, гикнул на лошадей, потом, обернувшись ко мне, с слабой улыбкой сказал:

- Вы не оскорбляйтесь на него, он парень хороший, он толь ко боится, чтоб вы про него в газету не дали, как про небрежный случай, вот и задирается. Сам, конечно, виноват: нечего было, когда орудие завалилось, одному удерживать. Разве один человек может! Горячий больно. Но вы его в газете не трогайте. Он и так переживает.

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.