Последние новости
09 дек 2016, 23:07
 Уже вывешивают гирлянды. Готовятся к Новому году. Кто-то украшает живую елку,...
Поиск

» » » » Сочинение: Основные темы и идеи лирики Н. А. Некрасова


Сочинение: Основные темы и идеи лирики Н. А. Некрасова

Сочинение: Основные темы и идеи лирики Н. А. НекрасоваНекрасов отдал дань романтизму сборником стихотворений «Мечты и звуки» (1840), жестоко осужденным, даже высмеян­ным тогда же Белинским. Зрелый Некрасов, начиная со стихо­творения «В дороге» («Скучно? скучно!.. Ямщик удалой...»), яв­ляется продолжателем пушкинской линии в русской поэзии — по преимуществу реалистической.
 
В некрасовской поэзии есть лирический герой, но единство его определяется не кругом тем и идей, связанных с определенным типом личности, как у Лер­монтова, а общими принципами отношения к действительности. И здесь Некрасов выступает как выдающийся новатор, сущест­венно обогативший русскую лирическую поэзию, расширивший горизонты действительности. Тематика лирики Некрасова раз­нообразна.

Первый из художественных принципов Некрасова-лирика можно назвать социальным. Узкий круг лирической тематики он дополнил новой темой — социальной. Вспомним хрестоматийные строки «Вчерашний день, часу в шестом». В своем последнем стихотворении «О Муза, я у двери гроба...» поэт в последний раз вспомнит «эту бледную, в крови, кнутом иссеченную Музу...». Источник вдохновения поэта, Муза, у Некрасова — родная сес­тра несчастных, подвергаемых насилию и угнетению. Не лю­бовь к женщине, не красота природы, а страдания замученных нуждой бедняков — вот источник лирических переживаний во многих стихах Некрасова.
[sms]
Причем эта социальная тема меняет характер и собственно любовной лирики. «Ночь. Успели мы всем насладиться. Что ж нам делать? Не хочется спать», — на­чинается стихотворение 1858 года. И герой предлагает помо­литься за тех, «кто все терпит», «чьи работают грубые руки, предоставив почтительно нам погружаться в искусства, в на­уки, предаваться мечтам и страстям». Ясно, что дворянин по происхождению, Некрасов выражает здесь сознание разночин­ца, истинного демократа, знающего темные стороны обществен­ного бытия, испытавшего на себе голод и холод, не умеющего, не способного дворянски брезгливо и спесиво отвернуться от изнанки жизни.

В то же время лирический герой Некрасова не просто разно­чинец, а разночинный интеллигент. Вот еще один шедевр некрасовской любовной лирики «Я не люблю иронии твоей...» (да­тируется предположительно 1850 годом и, тоже предположи­тельно, обращенное к К. Я.

Панаевой). Одновременно это и об­разец интеллектуальной поэзии: герой и героиня культурные люди, в их отношениях — ирония и, главное, высокий уровень самосознания. Они знают, понимают судьбу своей любви и за­ранее грустят. Воспроизведенная Некрасовым интимная ситуа­ция и возможные пути ее разрешения напоминают отношения героев Чернышевского «Что делать?».

Ярчайшим проявлением новой лирической темы — соци­альной стало стихотворение «Еду ли ночью по улице темной». Это душераздирающая история женщины, которую нужда, го­лод и смерть ребенка выгнали на панель. «Беззащитная, боль­ная и бездомная», женщина вызывает жалость, но нет возмож­ности помочь несчастной жертве социальной неустроенности. Из этого же ряда многие стихотворения 40—50-х годов: «В до­роге». «Перед дождем», «Тройка», «Родина», «Псовая охота», цикл «На улице», «Несжатая полоса», «Маша», «Тяжелый крест достался ей на долю», «В больнице». Пафос этих стихо­творений, источник лиризма, в них суммируется и обобщается в небольшой поэме «Рыцарь на час», особенно в знаменитых строках:

От ликующих, праздно болтающих,
Обагряющих руки в крови
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви! —


обращается поэт к матери. Эти строки волнуют и сегодня.

Второй художественный принцип Некрасова-лирика — со­циальный аналитизм. И это было новым в русской поэзии, от­сутствующим и у Пушкина, и у Лермонтова, тем более у Тют­чева и Фета. С дошкольного возраста мы помним стихи «Од­нажды, в студеную зимнюю пору...» — про мужичка с ноготок. Но не все знают, что предшествует этому отрывку в стихотво­рении «Крестьянские дети», где показана «другая сторона» крестьянского детства: «Положим, крестьянский ребенок сво­бодно растет, не учась ничему, но вырастет он, если Богу угод­но, а сгибнуть ничто не мешает ему». То есть герой некрасов­ской лирики умеет видеть социальный смысл воспроизводимых явлений. Иными словами, носителем, субъектом социальной типизации оказывается не только автор, но и его лирический герой.
 
Социальный аналитизм пронизывает два известнейших стихотворения — «Размышления у парадного подъезда» и «Железная дорога». В «Размышлениях» конкретный единичный факт — приход мужиков с просьбой или жалобой к мини­стру государственных имуществ — возводится в ранг типично­го явления: «Знать, брели-то долгонько они из каких-нибудь дальних губерний». Лирический герой домысливает то, что на увиденных им из окна мужиках, как говорится, не написано. То же в четверостишии «За заставой, в харчевне убогой...» и, наконец, знаменитый финал стихотворения «Назови мне такую обитель...».

За «Железную дорогу» редактор «Современника», где она впервые была напечатана, и он же автор стихотворения полу­чил второе, предпоследнее предупреждение о возможном за­крытии журнала от самого министра внутренних дел Валуева, известного автора либерально-реформаторских проектов. Осо­бые нарекания цензуры вызвал на первый взгляд вполне не­винный эпиграф: цензоры поняли, что все «страшно эффект­ное», как выразился один из них, стихотворение придает эпи­графу острый общественный смысл и бросает тень не только на руководившего строительством Николаевской железной дороги бывшего главноуправляющего железными дорогами графа Клейнмихеля, но и на его умершего покровителя, и на его ныне царствующего сына.
 
Вторая и четвертая части стихотворения, проведенный в них социальный анализ выливались в страшное обвинение правительства в геноциде, как сказали бы сегодня, и спаивании собственного народа. Столь же социально заостре­но и презрительное отношение Ванюшиного папаши-генерала к каторжному труду простого народа.

Два принципа отражения действительности в некрасовской лирике закономерно выходили на третий принцип — револю­ционность. Лирический герой поэзии Некрасова убежден, что только народная, крестьянская революция может изменить жизнь России к лучшему. Революционность сознания лиричес­кого героя Некрасова придавала его стихам агитационно-пропа­гандистский характер.

Особенно сильно эта сторона сознания лирического героя проявилась в стихотворениях, посвященных сподвижникам Некрасова по революционно-демократическому движению, вождям этого движения: Белинскому, Добролюбову, Черны­шевскому, Писареву. Некрасов в обрисовке их личностей исхо­дит из того, что революционно-демократическая деятельность является самым завидным и желанным уделом, и вообще роль «народного заступника» для Некрасова есть, используя форму­лу Фета, «патент на благородство» для любого честно мысля­щего современника. Черты вождей революционной демократии приобретают иконописный характер, их жизненный путь пред­ставляется в традициях жития мученика-аскета, подвижника за народ.

Таково стихотворение «Памяти Добролюбова». В его содер­жании не стоит выискивать реальных или вымышленных черт, в нем воспроизведено преимущественно должное. Безвременно скончавшийся критик в некрасовском стихотворении не есть конкретный, живший когда-то человек, а «идеал общественного деятеля, который одно время лелеял Добролюбова», как позд­нее признавался сам автор.

Обычно Некрасова представляют поэтом деревенско-кресть-янской тематики. Но есть у него и урбанистическая лирика, т. е. стихи о городе, в которых он выступает достойным продол­жателем петербургских страниц «Евгения Онегина» и «Медного всадника» и предшественником Блока. Гениальным образцом стихотворения о большом городе с его социальными драмами является «Утро». Но три первые строфы в нем не городские. Сначала поэт обращается к «ней», связывая ее грусть и душев­ные страдания с «окружающей нас нищетою», с которой «здесь природа сама заодно». Затем следуют две «сельские» строфы с характерными, эмоционально окрашенными эпитетами: уны­лые, жалкие, мокрые, сонные, «кляча с крестьянином пьяным, через силу бегущая вскачь», туман, мутное небо, и вывод авто­ра: «Хоть плачь?», «Но не краше и город богатый».
 
В стихотво­рении воскрешаются мотивы ранних «городских» стихов: «Еду ли ночью», «На улице», «Убогая и нарядная», цикла «О погоде». Жизнь города ужасна, никакой отрады для измученной души героя в ней нет. Прежде всего, в городской суете нет смысла, трудовые усилия обитателей столицы отчуждены от них, дела их налицо — лиц, людей не видно: «железной лопатой... мосто­вую скребут», «начинается всюду работа», «возвестили пожар с каланчи», «на позорную площадь кого-то провезли» — преоб­ладают безличные и неопределенно-личные конструкции. То же и в последних строках: «кто-то умер», «где-то раздался вы­стрел — кто-то покончил с собой».

Человеческие фигуры в стихотворении символизируют от­чужденность людей друг от друга и от жизни. Первыми, если не лицами — лиц нет, — то первым родом деятельности, встре­чаемым в стихотворении, оказывается работа палача. Сейчас они произведут гражданскую казнь, т. е. ритуал публичного ли­шения гражданских и политических прав. Затем мы видим офицеров, едущих на дуэль. Еще целый ряд образов проходит перед нами.

Торговля, этот двигатель буржуазного прогресса, у поэта ре­волюционной демократии — торжество бессмыслицы:

Торгаши просыпаются дружно
И спешат за прилавки засесть:
Целый день им обмеривать нужно,
Чтобы вечером сытно поесть.
Всего лишь.
 
Понятно, что певец капиталистического Петер­бурга не был поклонником и сторонником капитализма. А вот отголоски литературных предшественников Некрасова: «Чу! из крепости грянули пушки! Наводненье столице грозит» — эхо «Медного всадника», но в совершенно другой эмоциональной окраске. Избиение вора дворником уже не вызывает в душе ге­роя тех чувств, того сочувствия, которым проникнута сценка поимки вора в цикле «На улице». Слова «колотит» и «попал­ся» — низкая лексика, просторечие: «Опять вор! Опять бьют». «Гонят стадо гусей на убой» — понятно: чтоб есть. И заключи­тельный аккорд — самоубийство на чердаке — лучше не при­думаешь в этой юдоли!

Впрочем, нет ни заключения, ни аккорда, ибо в конце сти­хотворения не точка, а многоточие, т. е. этот бессмысленный ряд можно длить бесконечно. Некрасов оборвал свое гнету­щее, сводящее с ума и в могилу обозрение столичной жизни на полуслове... Под стать эмоциональному колориту стихотво­рения размер — трехстопный анапест, напевно-тягучий и за­унывный. Поется тяжело, мелодия скрипит и буксует: размер нарушают сверхсхемные ударения в начале стиха: «Верю — адесь не страдать мудрено»; «В даль сокрытую.-», «Жутко нервам».»; «Чу! из крепости...»; «Выстрел — кто-то покончил С собой...».

Большинство произведений русской классики сочетают ху­дожественную неувядаемость с глубиной и поистине неисчер­паемостью смысла.[/sms]
22 ноя 2007, 10:13
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.