Последние новости
07 дек 2016, 23:23
Чтобы остановить кровопролитие в Алеппо, нужно проявить здравый смысл, сказал...
Поиск

» » » » Сочинение: Сон Татьяны (по роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин»)


Сочинение: Сон Татьяны (по роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин»)

Сочинение: Сон Татьяны (по роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин»)Живая нить, связывающая Татьяну с народом, проходит через весь роман. Не случайно автором отдельно выделен в композиции сон Татьяны, который становится знаком близо­сти к народному сознанию, к народным верованиям и, если угодно, даже к народным суевериям, сформировавшимся за­долго до эпохи христианства. Сну Татьяны предшествуют опи­сания святок:

Татьяна верила преданьям
Простонародной старины,
И снам, и карточным гаданьям,
И предсказаниям луны.
Ее тревожили приметы...

Интерес к приметам, обрядам, гаданиям для Пушкина, на­ряду с народной поэзией, характеризует склад народной души. Вера Пушкина в приметы соприкасалась, с одной стороны, с убеждением в том, что случайные события повторяются, а с другой — с сознательным стремлением усвоить черты на­родной психологии. Выразителем этой черты характера поэта явилась Татьяна, чья поэтическая вера в приметы отличается от суеверия Германна из «Пиковой дамы», который, «имея мало истинной веры... имел множество предрассудков».
[sms]
Приметы, в которые верила Татьяна, — это своего рода результат вековых наблюдений над протеканием случайных процессов. Более того, эпоха романтизма, поставив вопрос о специфике народного сознания, усматривая в традиции вековой опыт и отражение национального склада мысли, увидела в народных «суевериях» поэзию и выражение народной души. Из этого следует, что Та­тьяна — героиня исключительно романтическая, что и доказы­вает ее сон.

Пушкин целенаправленно отобрал те обряды, которые были наиболее тесно связаны с душевными переживаниями влюб­ленной героини. Во время святок различали «святые вечера» и «страшные вечера». Не случайно гадания Татьяны проходили именно в «страшные вечера», в то же время, когда Ленский со­общил Онегину, что тот «на той неделе» зван на именины.

Итак, сон Татьяны заключает в себе одну из главных идей романа: героиня не могла бы так тонко чувствовать, если бы не ее близость к народу. Сон прочитывается и по языческому, и по христианскому символическому словарю, но неодинаково. С позиции язычества сон, сновидение — это всегда перемещение в иной мир. В таком смысле для язычника сны не менее реальны, чем повседневная явь, — скорее, даже более, ибо они обязательно вещие, проро­ческие — как раз потому, что они переносят героев в повышен­но значимое пространство.
 
По всем законам языческой прост­ранственной символики иной мир во сне Татьяны представлен дремучим лесом, его центр (средоточие его сил) — лесной из­бушкой, его граница — ручьем (река как граница двух миров). «Проводник» Татьяны в это иномирие, медведь, — тоже тради­ционный хозяин лесного царства не только в славянской, но и во всей индоевропейской мифологии.

Для христианства в высшем, абсолютном понимании нет ино-мирия зла, нет и людей из этого иномирия зла. По-христиански это лишь духовная пустота, зона отсутствия света и добра, его вселенская «тень». У зла нет и быть не может своего, законного, постоянного места в мироздании: оно коренится в мире духов­ном, в душе человека. При этом ни один человек не имеет «злой души» (как скажет Пушкин даже о старухе графине из «Пико­вой дамы»). Но человек может исказить, извратить природу сво­ей души, если сделает из нее «игралище» страстей.

Темный лес Татьяниного сна и делается символическим «пей­зажем души» Онегина: ее потаенных «мрачных бездн», ее нрав­ственного хаоса с демоническими чудовищами-страстями, ее эго­истического холода. Внешне в быту, в жизни Онегин, светский щеголь, скучающий в деревне столичный житель, может казаться «очень мил». Духовные опасности, подстерегающие героя, на бытовом языке невыразимы, обычным зрением невидимы. И эротическое наваждение, «тоска ночная», которая вторгается через Онегина в жизнь Татьяны, тоже есть не простая девичес­кая влюбленность, но смертельно опасное искушение духа. И этого тоже нельзя покамест ни увидеть, ни прямо «реалисти­чески», житейски выразить.
 
Лишь сон Татьяны делает возмож­ным «сошествие во ад» онегинского духа; лишь сон выводит во­вне внутреннюю чудовищность этого состояния, предвещает уг­розу не только для героя, не только для его друга, но и для героини. В старорусской литературе был такой популярный жанр: прижизненные «хождения по мукам», путешествия в за­гробный мир. Сон Татьяны именно и вводит в новоевропейский, вполне «цивилизованный» роман в стихах старинный полуфольк­лорный жанр, а тем самым и христианскую духовную традицию, этот жанр породившую.

Композиционно иномирие попадает в литературные тексты чаще всего на сильных, особо отмеченных позициях — в за­вязке действия или его кульминации. Как бы затейливо ни складывалась фабула произведения, ее настоящая цель и смысл, предназначение всех событий, суть и расстановка всех основных ее участников проявляются именно там, в ино-мирии, — месте встречи с судьбой, которое определено веко­выми символическими традициями и «изменить» которое воис­тину «нельзя».

Сон Татьяны, являясь центральным для психологической характеристики «русской душою» героини романа, также вы­полняет композиционную роль, связывая содержание предше­ствующих глав с драматическими событиями шестой главы. Сон прежде всего мотивируется психологически: он объяснен напряженными переживаниями Татьяны после «странного», не укладывающегося ни в какие романные стереотипы поведе­ния Онегина во время объяснения в саду и специфической ат­мосферы святок — времени, когда девушки в попытках узнать свою судьбу вступают в рискованную и опасную игру с нечис­той силой. Однако сон характеризует и другую сторону созна­ния Татьяны — ее связь с народной жизнью, фольклором.
 
По­добно тому как в третьей главе внутренний мир героини романа определен был тем, что она «воображалась» «героиней своих возлюбленных творцов», теперь ключом к ее сознанию делается народная поэзия. Сон Татьяны — органический сплав сказоч­ных и песенных образов с представлениями, проникшими из святочного и свадебного обрядов. Такое переплетение фольк- лорных образов в фигуре святочного «суженого» оказывалось в сознании Татьяны созвучным «демоническому» образу Онеги­на-вампира и Мельмота, который возник под воздействием ро­мантических «небылиц» «британской музы».

Однако в сказках и народной мифологии переход через ре­ку является еще и символом смерти. Это объясняет двойную природу сна Татьяны: как представления, почерпнутые из ро­мантической литературы, так и фольклорная основа сознания героини заставляют ее сближать влекущее и ужасное, любовь и гибель.

В «Евгении Онегине» Пушкин впервые в русской литерату­ре «провел перед нами образ женщины, твердость души кото­рая черпает из народа». Главная красота этой женщины в ее правде, бесспорной и осязаемой, и отрицать эту правду уже нельзя. Татьяна — это свидетельство того мощного духа народ­ной жизни, который может выделить образ такой неоспоримой правды. Образ этот дан, есть, его нельзя оспорить, сказать, что он выдумка или фантазия или идеализация поэта.

Единство с природой, Россией, народом, культурой делает Татьяну существом неземным, но одновременно бесконечно влюбленным в жизнь и во все ее проявления.[/sms]
21 ноя 2007, 10:54
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.