Последние новости
07 дек 2016, 23:23
Чтобы остановить кровопролитие в Алеппо, нужно проявить здравый смысл, сказал...
Поиск

» » » Млекопитающие. Обезьяны (Pitheci)


Млекопитающие. Обезьяны (Pitheci)

Млекопитающие. Обезьяны (Pitheci)Из всех народов древности только жители Индии да египтяне, на­сколько нам известно, симпатизировали обезьянам. Древние египтяне высекали их изображения из прочного камня и часто придавали своим богам внешний вид обезьян; древние же индусы точно так же, как и их нынешние потомки строили для обезьян целые храмы. Римляне держали их в своих домах для удовольствия или изучали по их трупам внутреннее строение человеческого тела; часто они заставляли также обезьян выходить на арену цирка для борьбы с дикими зверями. Впрочем, гордые граждане Древнего Рима никогда не прирав­нивали обезьян к себе, считая их вполне зверями.

Иначе смотрят на дело арабы: они видят в обезьянах ггооклятых Аллахом существ, вечно обре­ченных носить в себе образ дьявола, в соединении с внешностью человека. Мы, европейцы, видим в этих животных скорее каррикатуру человека, а не существа, родственные нам по устройству тела; более привлекательными нам кажутся те обезьяны, которые наименее похожи на людей; наоборот, те, у кото­рых сходство с человеком выступает довольно резко, кажутся нам антипа­тичными.

Наше нерасположение к этим существам основывается сколько на внешнем виде их, столько же и на душевных их свойствах. Нас одина­ково поражает и сходство обезьян с человеком, и отличие их от нас. В образе человека мы видим полную гармонию, которая у обезьян часто пре­вращается в отвратительное уродство. При одном взгляде на обезьяну бросается в глаза разница между ней и человеком, хотя она и не так велика, и скорее может считаться только условным предрассудком. Во всяком случае было бы совершенно неправильно считать всех вообще обезьян уродливыми существами, и между ними есть красивые, как есть и некрасивые. Но это бывает и с людьми: ведь не видим же мы в эскимосе, бушмене или австралийце обра­зец красоты!

Величина обезьян очень различна: некоторые из них, напр., горилла, достигают роста человека, другие, как, напр., игрунка,—не более белки. Точно также разнообразна и внешность их. По внешности их можно разделить на три группы: человекообразные, собакоподобные и векшеподобные. Это сравнение как нельзя лучше характеризует их фигуру. Конечности обезьян—иногда ко­роткие, мускулистые, а иногда—тонкие и длинные; у большинства—есть длинный хвост, у других он короток; а есть и совершенно бесхвостые обезьяны. Точно также замечается разнообразие и в волосяном покрове, который у одних обезьян—жидкий и короткий, у других—густой и длинный, в виде настоя­щего меха. Цвет шерсти—обыкновенно темный, но у многих обезьян есть на теле ярко окрашенные места; наконец, встречаются почти совершенно белые обезьяны—альбиносы (их особенно почитают в «стране Белого Слона»— Сиаме).
 
При всем, однако, разнообразии внешнего вида обезьян, внутреннее строе­ние их тела довольно однообразно. Их скелет, по форме костей, довольно по­хож на человеческий костяк; мало отличаются от человеческих и зубы, по числу и строению. У некоторых видов, особенно у мартышек и павианов, замечаются так называемые защечные мешки, т.е. особые расширения внутрен­них стенок рта, соединенных с ротовой полостью особым отверстием и служащих обыкновенно обезьяне для временного сохранения пищи. Человеко­образные и обезьяны Нового Света совершенно лишены этих «мешков».

Что касается душевных свойств обезьян, то, рядом с безусловно не­симпатичными чертами, у них встречаются и симпатичные. С одной стороны, бесспорно, эти животные коварны, злы, раздражительны, мстительны, сварливы, с другой—понятливы, веселы, ласковы, доверчивы к человеку, общежительны, сострадательны к слабейшим себя, мужественны при встрече с врагами и замечательно чадолюбивы. Однако умственное развитие их вовсе не так сильно превосходит развитие прочих млекопитающих, как обыкновенно ду­мают. Правда, обезьяны очень переимчивы и легко выучиваются различным штукам, которые собака усваивает с трудом; но зато они при исполнении заученного далеко не обнаруживают того удовольствия и сообразительности, какие замечаются в той же собаке. Впрочем, нельзя упускать из виду того обстоятельства, что человек приручал собаку в течение целых тысячелетий; за это время природные способности ее могли совершенно измениться; обезьяны же никогда не были очень близки к человеку.
 
Все-таки отказать в уме обезьянам нельзя. Напротив, скорее следует причислить их к числу самых умных животных. Они одарены прекрасной памятью и умеют пользоваться своим опытом; их проницательность и хит­рость видны в их замечательном уменьи притворяться и скрывать свои зло­вредные намерения, а также в уменьи ловко избегать опасности. Далее, они способны сильно привязываться к тем лицам, которые делают им добро; обнаруживают большую любовь к детям и товарищам, попавшим в беду: обезьяны стараются, при бегстве, унести не только своих раненых, но и уби­тых.

Словом, присутствие у них ума—несомненно. Впрочем, при всем их уме, их нетрудно обмануть; для этого стоит только возбудить у них страсть. Тогда, увлекаясь желанием во что бы то ни стало удовлетворить ее, они не замечают грубых ловушек и обыкновенно по­падают впросак.

Будучи очень чувствительны к холоду, обезьяны обитают только в жар­ких странах, хотя, впрочем, некоторые павианы, поднимаясь в горных стра­нах на значительную высоту, переносят там довольно низкую температуру. Каждая часть света имеет свои, так сказать, специальные породы обезьян; только один вид живет одновременно и в Африке, и в Азии; в Австралии обезьян совсем нет, а в Европе встречается только один вид, да и то в небольшом числе экземпляров; он живет на Гибралтарской скале.

Обезьяны, бесспорно, одни из самых живых и подвижных млекопитаю­щих. Выйдя на добычу, они ни на минуту не остаются в покое, а вечно что-нибудь рассматривают, хватают, срывают, обнюхивают и откусывают, чтобы затем съесть это или бросить. Едят они, можно сказать, все съедобное, но главную их пищу составляют: плоды, луковицы, клубни, корни, семена, орехи, листья и сочные стебли; едят они и насекомых, и яйца, а также птенцов птиц. Но больше всего, кажется, достается от них полям и садам; недаром арабы Восточного Судана говорят: «Мы сеем, а обезьяны пожи­нают». И действительно, эти создания являются страшным врагом земледельца и садовода, причем не столько съедят, сколько напортят. От этих грабителей ничто не может защитить: ни задвижки, ни заборы,—они искусно отодвигают первые и перелезают через вторые, производя полное разрушение на поле или в саду.

Хозяин приходит в отчаяние от их грабежей; для постороннего же наблюдателя зрелище, представленное набегом этих ловких, увертливых животных, кажется весьма забавным: они гоняются взапуски друг с другом, скачут, кувыркаются, со смешным, сосредоточенным вниманием разглядывают все блестящее, что им попадется.

Их ловкость, обнаруживаемая в искусстве лазанья, превосходит всякое вероятие. Это—настоящие акробаты, за исключением разве больших пород и павианов, довольно-таки неуклюжих. Им ни по чем прыжки в 3—4 саж. С высоты дерева они прыгают на ветку, лежащую на 5 саж. ниже. При этом ветка, конечно, сначала сильно наклоняется, но затем снова выпрямляется, давая этим обезьяне толчок вверх,—и она, как стрела, пронизывает воздух, действуя ногами и хвостом, как рулем. Упав с дерева, обезьяна всегда сумеет схватиться за первую попавшуюся ей ветку и снова полезет вверх; впрочем, ей и упасть на землю ничего не значит. Чего нельзя схватить руками, обезьяны хватают задними конечностями, а американские обезьяны—хвостом; хвост у этих животных есть пятая, можно сказать, самая важная конечность: на нем они качаются, при помощи его до­стают пищу из расщелин, поднимаются вверх; даже ночью они спят, охва­тивши хвостом сиденье.

Ловкость и проворство обезьян заметны только при лазании; на земле же большинство их кажутся очень неуклюжими. Лучше других ходят мартышки, цепкохвостые обезьяны Нового Света и игрунки, особенно первые, за которыми трудно угнаться и хорошей собаке. Что же касается крупных обезьян, то по­ходка их очень тяжела и уже совсем не похожа на человеческую. Мы обык­новенно при ходьбе ступаем на землю всей ступней, обезьяны же опираются на согнутые пальцы передних конечностей и неуклюже подбрасывают туловище вперед, выкидывая задние конечности между передними. Движение это напоми­нает походку человека на костылях. Да и так-то они ходят недолго и при первом случае, напр., преследования, опускаются на четвереньки.

Некоторые виды их превосходно плавают, напр., мартышки, другие же, как павианы и ревуны, легко тонут и потому боятся воды. Однажды в Аме­рике нашли семью еле живых ревунов на дереве, которое во время наводнения наполовину погрузилось в воду; обезьяны даже не пытались спастись по воде на другие деревья, хотя те были от них на расстоянии каких-нибудь шести­десяти шагов.

Некоторые наблюдатели уверяют, будто не умеющие плавать обезьяны устраивают для переправы через ручьи живой мост, цепляясь друг за друга хвостом и руками. Но это—чистый вымысел.

Что касается общественной жизни обезьян, то на ней следует остано­виться, так как большинство этих животных живет стаями. Каждая стая, под руководством опытного и сильнейшего самца, выбирает обыкновенно район для поселения, большей частью поблизости от жилья человека, так как тогда недалеко и пастбище для обезьян—сады, бахчи и поля, до которых они такие охотники. Опытный вожак, избираемый, конечно, не подачей голо­сов, а при помощи своих же зубов и кулаков, которыми он смиряет всех непокорных, постоянно заботится о безопасности своих подданных и потому суетится больше всех: он всюду озирается, ничему не доверяет и оттого всегда успеет вовремя заметить грозящую опасность. В случае же последней, вожак немедленно издает предупреждающий крик, состоящий из ряда отрыви­стых, дрожащих, негармоничных звуков,—и вся стая обращается в поспеш­ное бегство; матери сзывают детенышей, которые мгновенно прицепляются к ним, и спешат со своими драгоценными ношами к ближайшему дереву или скале. Только когда успокаивается вожак, стая вновь собирается и возвращается обратно.

Уже из этого крика вожака видно, что обезьяны могут издавать звуки для выражения своих чувств. Некоторые же наблюдатели идут дальше, дока­зывая, что обезьяны владеют настоящим языком, как и люди, но, конечно, гораздо менее развитым.

Ярым выразителем этого мнения являет­ся американский профессор Л. Гарнер, посвя­тивший себя изучению языка обезьян уже несколько лет тому назад.

«С детства у меня сложилось убеждение,— говорит он,—что все породы животных имеют свой язык, при помощи которого мо­гут разговаривать друг с другом, и я только удивлялся, почему никто и никогда не пытался изучить этот язык». Наблю­дения Гарнера в зверинцах разных аме­риканских городов еще более укрепили его в этой мысли. «Прислушиваясь к звукам, ко­торыми обменивались между собою обезья­ны, я вдохновился убеждением,— говорит он дальше,— что могу выучиться им». Затруд­нение состояло лишь в том, как записать звуки обезьян, чтобы лучше изучать их. Но тут на помощь смелому ученому явилось драгоценное изобретение XIX века, фонограф, легко устранявший эту помеху.

Средство было немедленно испытано. «От­делив на некоторое время двух обезьян, живших в одной клетке,— рассказывает Гарнер,— я посадил их в отдельные помещения, так что они не могли ни видеть, ни слышать одна другую. Затем я устано­вил фонограф близ клетки самки обезьяны и различными средствами заставил ее про­износить разнообразные звуки, которые и за­писывались на цилиндре фонографа. После этого аппарат был помещен у клетки самца, и передача повторяла ему записанные звуки самки, причем поведение его тщательно наблюдалось. Очевидно, что самец признал звуки самки и вдруг начал искать обращавшуюся к нему таинственную подругу. Нельзя описать его недоумения от такого странного для него явления. Знакомый го­лос подруги заставлял его приближаться, но писк, выходивший из трубы фонографа, являлся для него непостижимым. Самец следил за звуками, несмотря на то, что они выходили из трубы; он подходил к ней, но, не находя там подруги, опускал руку по плечо в трубу, затем вынимал ее и снова смотрел в отверстие трубы. Выражение лица его было, действительно, испытующим».
 
Удостоверившись таким образом в пол­ной пригодности фонографа, Гарнер при­нялся тщательно записывать звуки, испускае­мые обезьянами при разных обстоятель­ствах жизни, затем старался воспроизво­дить их сам, пока окончательно не усвоил их. После этого неутомимый исследователь проверил усвоенное им в беседах с обезь­янами разных пород.

«Возвратившись в Чикаго,— пишет он,— я сначала посетил небольшую обезьяну — капуцина, запись звуков которой была глав­ным образом изучена мной. Поместившись возле ее клетки, я произнес звук, который перевел, как означающий «молоко», и из многих дальнейших опытов заключил, что этот звук понимается ею, как «корм» вообще; это мнение, несколько изменившееся во время позднейших опытов, вселило во мне уверенность, что подобные звуки упо­требляются для обозначения более обшир­ных понятий.

Получивши звук или два, я расширил поле действий и начал, уже в качестве знатока языка обезьян капуцинов, пробовать свои знания на прочих породах, с кото­рыми мне приходилось иметь дело.

В Чарльстоуне у одного господина был красивый экземпляр из рода цебусь, кото­рого звали Джеке. Естественно, что он ди­чился посторонних, но при моем первом обращении к нему на свойственном ему языке он, казалось, смотрел на меня бла­госклонно, и скоро стал есть из моих рук, позволяя мне ласкать его через прутья клетки. Он глядел на меня с очевидным любопытством и неизменно отвечал на звук, который я произносил на его языке. При третьем моем посещении я решился попробовать на нем действие особого звука «тревоги», или «нападения», перенятого мною от одного из экземпляров этой породы, звук, который не могу выразить буквами. Как только обезьяна начала есть из мо­их рук, я издал эту особенную пронзи­тельную ноту, и она мгновенно вспрыгнула на самую высокую жердь своей клетки, от­сюда бросилась в свое место отдыха и снова с быстротой выскочила оттуда, почти обе­зумев от страха».

Мало-помалу, расширяя свои познания «обезьяньего языка», Гарнер составил це­лый словарь языка, наших четвероруких друзей. При этом было принято в сообра­жение, что интересы животных касаются весьма ограниченного числа предметов. До­быть себе пищу и избежать надвигающейся опасности — вот в чем состоят главней­шие заботы всякого животного. Поэтому ни­сколько не удивительно, что звук «у», кото­рый на языке обезьян обозначает «пищу», в то же время обозначает и всякое прият­ное ощущение, вообще дружеский привет и др. Звук «у» произносится обезьянами пол-нотонно и напоминает звук флейты. Наобо­рот, желая предупредить о большой опас­ности, обезьяны резко и пронзительно произ­носят звук «и». Звуков «э» и «о» проф. Гарнеру вовсе не удалось подслушать, а от согласных на языке обезьян имеются лишь весьма незначительные следы.

«Слово «у», но несколько иначе (нашими буквами мы не можем это выразить) озна­чает у обезьян «дай». Произнося слово «у», мне несколько раз удалось заставлять обезь­ян приносить из клетки мяч, палку и проч. Разница в ударении может быть изображена только при помощи фоно­графа».

В дальнейшем изложении проф. Гарнер касается некоторого сходства, существующего между языком обезьян и языком чело­века. По мнению английского ученого, обезь­яна произносит звук произвольно, хорошо обдумав и членораздельно. Звук обращен всегда к определенному индивидууму. Пове­дение обезьян показывает, что в их со­знании имеется ясное представление о том, что они желают передать при помощи зву­ков. Они ожидают ответа, а если ответа не последует, то несколько раз подряд повторяют данный звук. Обыкновенно они смотрят в глаза тому, с которым говорят. Обезьяны произносят звуки вовсе не для препровождения времени и не тогда, когда они одни, а только в тех случаях, когда поблизости находится человек или обезьяна. Они понимают звуки других обезьян и отвечают тем же самым звуком; отлично понимают они звуки и тогда, если звуки исходят от человека, фонографа или дру­гих механических приспособлений. Для ка­кого-нибудь понятия все обезьяны употреб­ляют, в общем, один и тот же звук. Различные звуки сопровождаются различными жестами и имеют различные последствия при одних и тех же обстоятельствах. Обезьяны произносят звуки голосовыми органами и ви­доизменяют их зубами, языком и губами, т. е. таким же способом, как и чело­век.
 
Чем более развита общественная жизнь у какой-нибудь породы обезьян, тем совер­шеннее их язык. В некоторых случаях звуки произносятся шепотом, что опять-таки говорит в пользу того, что обезьяны произ­носят звуки вполне сознательно.

Обезьяны—довольно живучи: чтобы убить их, нужно попасть пулею в го­лову или туловище; впрочем, достаточно и выстрела крупной дробью. Однако с некоторыми крупными видами нужно выдержать тяжелую борьбу, напр., с го­риллой или орангутангом, чтобы доканать их, так как обезьяны так му­жественны, что даже маленькие мартышки, будучи рассержены или загнаны, с яростью кидаются прямо на врага. Особенно горячо защищаются самки, спасая своих детенышей. В бою с врагом обезьяны пускают в ход и руки, и зубы: они бьют, царапают, кусают. Однако рассказы о том, что будто бы они защищаются еще и древесными сучками или камнями, нужно отнести к области фантазии. По всей вероятности, утверждающие это наблюдатели описывали не то, что видели, приняв за сознательные удары со стороны животных слу­чайно падающие с дерева, при их движении, сухие ветки или камни, падающие со скал.

Обезьяны родят по одному детенышу, редко—двух; детеныш этот очень некрасив: конечности его кажутся вдвое длиннее, чем у взрослых, а лицо до того покрыто морщинами, словно перед вами старик. Однако мать пи­тает самую нежную любовь к этому уроду: то лизнет, то ищет у него на­секомых, то держит перед собой, словно желая насладиться его видом, то качает, словно баюкая. Детеныш скоро научается вешаться матери на грудь, обнимая передними конечностями шею, а задними—бока; в этом положении он нисколько не мешает матери бегать и лазать, а сам может в это время спо­койно сосать. Более взрослые детеныши вскакивают на плечи и спину родите­лей. Подросши немного, маленькая обезьянка начинает шалить и играть с дру­гими, себе подобными, но под строгим присмотром маменьки. При малейшей опасности та бросается к своему детищу и особенными звуками приглашает его вскочить себе на грудь. Непослушание наказывается щипками, пинками, а иногда и пощечинами. В неволе обезьяна делится с детенышем последним куском пищи и так нежно ухаживает за ним, что нельзя не быть тронутым. Если же он умрет, мать часто следует, от тоски, за ним в могилу. Сироту-обезьянку часто усыновляет другая самка той же породы и любит его не ме­нее, чем собственных детей. В отношении же приемышей других пород на­блюдается странное явление: мачехи ухаживают за ними, ласкают, чистят, но есть не дают, отнимая без зазрения совести их пищу. То же приходилось на­блюдать у ручных павианов, которые брали себе в приемыши щенят и котят.

Время возмужалости обезьян в точности неизвестно. У мартышек и мелких аме­риканских обезьян оно наступает, вероят­но, на четвертом или пятом году жизни, у павианов — на 9—13 году, а у больших, человекообразных обезьян еще позднее; по крайней мере, выпадение молочных зубов у них бывает почти в таком же возра­сте, как и у человека. На свободе обезьяны, кажется, мало подвержены болезням: по край­ней мере, никто не слышал об эпизоотиях у них. Неизвестно также, насколько ве­лика продолжительность их жизни; следует, впрочем, думать, что гориллы, оранги и шим­панзе живут не меньше людей.

У нас, в Европе, обезьянам живется плохо: большей частью они умирают от ча­хотки легких. Вид больной обезьяны очень жалок. Бедное животное, раньше такое ве­селое и подвижное, теперь сидит спокойно, смотря умоляющим, почти человеческим взглядом на ухаживающих за ним, и чем ближе к смерти, тем делается покорнее и тише: оно благодарно за каждую мелочь, охотно принимает лекарства, соглашается даже, не защищаясь, на хирургические операции. До­стойно внимания, что у нас, в Европе, даже у здоровых обезьян всегда болит хвост; он покрывается язвами, наступает воспале­ние, затем — гангрена, и суставы хвоста от­падают один за другим.

Содержать в неволе обезьяну нетрудно; она ест все то же, что и человек. Но едва ли вообще стоит держать-то этих живот­ных; их недостатки и проказы перевеши­вают ту пользу, какую они могут принести. К тому же они и не отличаются особенной понятливостью, и хотя обезьяна легко на­учается известным фокусам, но зато легко и забывает их.

Отряд обезьян (Pitheci) разделяется обыкновенно на три семейства: Узконосых (Catarrhini), или обезьян Старого Света, Широконосых (Рlаtyrrhini), или обезьян Нового Света, и Игрунковых (Arctopitheci). Представители первого семейства, по устройству ноздрей и зубов, более других обезьян походят на человека, но у них на верхней челюсти, между клыком и соседним резцом, есть промежуток, где помещается выдающаяся часть нижнего клыка. Далее, все узконосые обезьяны не имеют цепкого хвоста.

Семейство это разделяется на 2 группы: 1) Человекообразные (Anthropomorpha), похожие на человека по внешнему виду (особенно по форме лица и расположению глаз и ушей), и 2) Собакообразные (Cynopithecini), с мордой собаки. Кроме того, первые опираются на землю наружным краем ступни, а вторые—всей ступней; у первых нет ни хвоста, ни защечных мешков, у вторых—есть и то, и другое, да притом имеются еще седалищные наросты на туловище, редко встречающиеся у человекообразных обезьян.

Человекообразные обезьяны имеют туловище в роде человеческого, но передние конечности их длиннее, а задние — короче, чем у человека. Тело их покрыто длинной тонкой шерстью, но лицо и пальцы—голые. Зубы похожи на человеческие, но клыки у старых самцов не уступают по остроте и величине клыками хищных зверей. Живут эти обезьяны в Старом Свете, именно в Азии и Африке. Все семейство заключает четыре рода: Горилла (Gorilla), Шимпанзе (Simia), Орангутанг (Pithecus) и Гиббон (Hylobates), за­ключающих в себе несколько видов.
31 авг 2007, 19:21
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.