Последние новости
11 дек 2016, 01:40
Дом на Намыве в Белой Калитве по ул. Светлая, 6 давно признан аварийным. Стена первого...
Поиск

» » » » Философия и религия как сложные феномены


Философия и религия как сложные феномены

Философия и религия как сложные феноменыКак и в предыдущих лекциях, где мы рассматривали философию и религию как сложные феномены, укорененные в специфическом для каждого из них экзистенциальном опыте, попытаемся выявить специфику того опыта, из которого вырастает искусство. Мы видели, что «реальная философия» - это опыт обостренного сознания и предельного вопрошания, здесь человек «выговаривается до последней ясности и ведет последний спор» (М. Хайдеггер). Серьезное, очень серьезное, смертельно, - или спасительно - серьезное дело: философствовать, чтобы выполнить свое человеческое предназначение. Но таково ли искусство? Ведь здесь, напротив, главное - удовольствие, легкость, игра...

Систематическому изучению феномен игры подвергся только в конце XIX века в антропологии, культурологии, философии, хотя понятие или метафора игры встречалось в философии с давних пор. И. Кант в «Критике способности суждения», имея в виду искусство, говорит о «свободной игре способностей представления», игре душевных сил. В основе всех изящных искусств, по Канту, лежит игра тех или иных духовных сил человека, которая доставляет удовольствие, лежит в основе эстетического суждения вкуса и в конечном счете ведет к постижению внерациональных сущностей.

 

Шиллер считал, что из «рабства зверского состояния» человек выходит только с помощью эстетического опыта, когда у него развивается способность наслаждаться искусством. Три глобальных «побуждения» свойственны человеку: чувственное побуждение, основывающееся на законах природы, побуждение к форме, понуждающее дух с помощью «законов разума», и побуждение к игре - самое высокое. Оно дает человеку свободу, как в физическом, так и в моральном отношении. Смысл и главное содержание человеческой жизни Шиллер усматривает в игре: человек бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет. Ницше определял искусства как подражание «игре универсума». «Сверхчеловеческая» культура будущего имеет под собой, по мысли Ницше, идеал духа, который наивно, от избытка полноты и мощи играет со всем, что до сих пор называлось священным, добрым, неприкосновенным, божественным.

 

Определенный итог исследованиям на тему игры подвел в своем фундаментальном исследовании «Homo ludens» Й. Хейзинга. Свою цель он определил как доказательство правомерности обзора всей человеческой культуры sub specie ludi, с точки зрения игры. Игра относится к сущностным характеристикам человека наряду с разумностью и созидательной способностью. Игра старше культуры, культура возникает и развивается в игре, как игра. Хейзинга показывает и обосновывает игровые принципы культуры, включая не только сферы религиозных культов, искусства, праздника, спортивных состязаний, но и философию, правосудие, войну, политику.

 

Краткая дефиниция игры по Хейзинге гласит: «Игра есть добровольное действие либо занятие, совершаемое внутри установленных границ места и времени по добровольно принятым, но абсолютно обязательным правилам с целью, заключенной в нем самом, сопровождаемое чувством напряжения и радости, а также сознанием иного бытия, нежели обыденная жизнь.» (Указ. соч., С. 41). Акцент на эстетической сущности игры сделал опиравшийся на Хейзингу Г.-Х. Гадамер в книге «Истина и метод». Классифицируя различные виды игры, высшей ступенью человеческой игры, ее «завершением», достижением идеального состояния он считает искусство; игра на этой стадии преображается в искусство, «преобразуется в структуру».

 

Искусство потенциально заложено в игре, составляет ее сущностное ядро. Явление произведения искусства - это снятие обыденной, непреображенной действительности, ее преобразование в истинное, освобождение, возвращение в истинное бытие. Этот краткий обзор показывает тенденцию к универсализации игры как подлинно человеческого способа бытия, дающего доступ к истинному бытию, преображению действительности, трансцендированию за пределы обыденности; искусство же рассматривается как высшая форма игры.


Таким образом, несерьезная игра принимает на себя важную функцию осуществления человечности, что роднит ее с философией. Действительно, тот обостренный опыт сознания, о котором мы говорили как о реальной философии, осуществляется часто в сфере игры, в частности, например, в театре. Целостность трагического действия, пишет А. В. Ахутин, анализируя поэтику греческой трагедии, сосредоточена вокруг некоторого эпицентра, точки трагической амехании, невозможности действия. Именно эта невозможность действия возвращает героя к изначальному недоумению, герой как бы сталкивается с самим собой и вступает в неразрешимую распрю. Таков Эдип в «Царе Эдипе» Софокла или Пеласг в «Молящих» Эсхила.

 

В трагическом конфликте ставится под вопрос не просто судьба героя, но и правомерность всего божественного космоса, поскольку «справедливого» решения конфликта не существует, сталкиваются на равных две противоположные справедливости, и весь мир ждет решения смертного. Так, по мысли Ахутина, трагедия открывает несоизмеримость человека с его собственным миром. «И в этом фундаментальнейший урок трагической эсхатологии: мир, порядок, законы, боги и судьбы - весь божественный космос существует на основании решающего действия и слова смертного.

 

Трагедия лишь открывает в мире его онтологическое основание - загадочную амеханию, ждущую решения, изначальную и вековечную тяжбу. Лишь поскольку сущее стоит в этой тяжбе с собой, возможно в нем такое сущее, как человек - сознающий, мыслящий, волящий, свободный, ответственный, сосредоточивающий в себе или представляющий собой саму онтологическую неразрешенность, лежащую в основании сущего» (139). Рождение сознания, обустроенное в театре как зрелище, как раз и состоит в открытии этой беспочвенности, покинутости человека, необходимости решать самому.

24 мар 2010, 13:04
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.