Последние новости
09 дек 2016, 23:07
 Уже вывешивают гирлянды. Готовятся к Новому году. Кто-то украшает живую елку,...
Поиск

» » » Константин Симонов: Третье лето


Константин Симонов: Третье лето

Константин Симонов: Третье летоЗа Сталинград полковник Прянишников получил генерала, а его дивизия - гвардейское знамя. На ее долю выпала судьба сделать последний выстрел в Сталинграде. Это было неподалеку от завода «Баррикады», в так называемом районе бензобаков. Когда-то, в начале боев, здесь высились большие бензохранилища, от которых остались только раскиданные по берегу перегоревшие и перекоробленные куски железа.

Когда в южной части города все было кончено, здесь, в районе бензобаков, еще держались остатки немецкого саперного батальона. Саперы дрались отчаянно и сдались в плен самыми последними в городе. Дни боев в Сталинграде летели с такой быстротой, складывались из такого бесконечного количества дел и забот, что только потом, когда отгремел последний выстрел, Прянишников по-настоящему задумался над тем, что же представляют собой люди, которых стали называть сталинградцами,- его бойцы, его командиры, он сам, наконец.

Прянишникову казалось, что слова «стоять насмерть» родились именно в Сталинграде и они были там не лозунгом, а естественным отношением к существовавшему положению вещей, потому что стоять там действительно можно было только насмерть. Бойцы, дравшиеся в Сталинграде, сцепились с немцами так плотно, что оторваться, отступить из своих окопов и блиндажей могли только ценой бессмысленной гибели.

Сражаясь, они могли, конечно, умереть, но выжить они могли только сражаясь. Сталинградцы привыкли к тому, что можно сражаться и не отступать перед сильнейшим врагом, то есть, в сущности, не признавать его сильнейшим, несмотря на его очевидное превосходство в силах. Второе, что, по мнению Прянишникова, было отличительным свойством сталинградцев,- это то, что они вполне знали себе цену.

Сталинград приучил человека, вооруженного автоматом, полудюжиной гранат и пулеметом, считать себя, что бы ни творилось кругом, силой, которая может задержать много, иногда очень много немцев. Этот скупой счет на людей хотя и был вынужденным, но тем, кто это пережил, давал ощущение внутренней силы и самостоятельности в поступках.

Когда весной дивизию переформировали, пополнили и в месяцы затишья направили на Курскую дугу в ближний тыл армии, у Прянишникова уже сложились свои совершенно твердые взгляды на то, как именно он будет воспитывать дивизию в сталинградских традициях.

С утра до ночи он бывал в поле. Он заставил окопы и блиндажи рыть основательно, по-сталинградски, словно немецкие бомбы и снаряды должны были обрушиться именно на эти окопы и блиндажи. К неудовольствию многих своих командиров, он решительно запретил использовать саперов для этой работы.

- Пехота сама себе сапер,- говорил он.- Бросьте барские замашки. А блиндажи чтобы все равно были. Что до саперов, то он заставлял их наводить переправы, производить минирование и разминирование, справедливо считая, что это первое дело сапера.

Пехоту он «обкатывал танками» как только мог. Не раз и сам во время этих учебных танковых атак сидел в окопе вместе с бойцами. Он наблюдал при этом за людьми. Они вели себя по-разному: одни, когда к ним на большой скорости приближался танк, бежали по окопу, так, чтобы он прошел где-нибудь в стороне, не над головой, другие, наоборот, с азартом сами бежали по окопу под танк и старались очутиться как раз под ним, чтобы испытать это ощущение и приучить себя к нему. Таких с течением времени становилось все больше.

- Крепостей для солдат не строят, - говорил Прянишников.- Солдат сам себе строит крепость.

Удобные рубежи обороны, естественные препятствия - все это хорошо, он от этого не отказывался. Но при этом не уставал твердить, что любой рубеж, на котором стоит дивизия, когда на нее нападет враг,- удобный рубеж и сделать именно этот рубеж еще более удобным - забота командиров и солдат. Наедине с самим собой Прянишников много и тревожно думал о будущем. Затишье, которое тянулось четвертый месяц, стало казаться ему чреватым близкими грозными событиями.

В конце июня он много исподволь разговаривал со своими командирами: Самая конфигурация фронта и тот участок, который на нем занимала дивизия, невольно заставляли думать о том, что если немцы вообще будут наступать, то удар они нанесут, согласно всем шаблонам своей стратегии, именно здесь или где-то рядом. Разговаривая с командирами, Прянишников чувствовал, что тревожится не он один. Когда он видел и слышал, как у нас подтягивается тяжелая и самоходная артиллерия, он невольно думал, что нечто подобное творится сейчас и у немцев.

И мысль о том, каким будет первое столкновение после такого долгого перерыва, естественно, волновала его. В нем были те же самые общие твердость и спокойствие, которые, он чувствовал, были во всей армии, - спокойствие за общий исход войны и даже за конечный исход летней кампании, как бы она ни началась. Но самое начало его тревожило.

Он больше всего на свете не хотел, чтобы все началось так, как в прошлом году: тогда пришлось наверстывать потерянное. Теперь он не хотел наверстывать и, значит, не хотел терять. Казалось, все было сделано для того, чтобы это не повторилось, и все-таки он все время вспоминал о наших неудачах прошлого лета и не мог отделаться от этой мысли.

Четвертого июля стоял теплый летний вечер. Прянишников вышел из душной избы на крылечко покурить. Было тихо; ничто не напоминало о войне.

Чиркнув спичкой, Прянишников увидел стоявшего на часах автоматчика. Это был старый знакомый, охранявший штаб Прянишникова еще в Сталинграде. Насколько генерал помнил, часовой был одним из моряков, пришедших к нему целым батальоном на пополнение в Сталинград. Сейчас еще несколько десятков из них оставалось в дивизии.

- Тихо, а? - сказал Прянишников, обращаясь к моряку.

- Точно, товарищ генерал,- сказал тот. - Не то что в Сталинграде.

Ему хотелось напомнить генералу, что он был с ним в Сталинграде.

- Ну, как думаешь,- спросил Прянишников, - скоро опять война начнется?

- Должно быть, скоро, товарищ генерал,- сказал моряк.- Вроде как друг друга ожидаем.

- Почему ожидаем? - заинтересовался Прянишников.

- Потому что кто кого перехитрит, - убежденно сказал моряк.

- Ну, кто же кого перехитрит?

- Мы,- сказал моряк еще убежденнее. - Он начнет, мы ему сперва юшку пустим, а потом сами жару дадим.

Стратегический план моряка относительно того, чтобы «сперва пустить юшку, а потом дать жару», в общих чертах совпадал с мыслями Прянишникова, и ему стало приятно, что их мнения совпадают. Утром пятого, когда с переднего края донесся далекий, перекатывающийся грохот канонады. Прянишников, подняв дивизию по боевой тревоге, почувствовал, что волнение, владевшее им в последний месяц, исчезло. Ожидание кончилось, предстояло дело, и, каким бы трудным оно ни было, выполнять его было спокойнее, чем ждать.

К полудню он получил из штаба армии приказ о выдвижении дивизии на тридцать километров вперед. Через десять 222 минут первые части двинулись. А он еще полтора часа отдавал приказания о движении остальных частей, своих и приданных танков, гвардейских минометных дивизионов, тяжелых артиллерийских дивизионов, полков самоходных пушек и многих других частей, которыми в предвидении будущих боев обросла его дивизия.

День выдался жаркий и ясный. Ни один лист не трепетал на деревьях. Линия фронта проходила в тридцати километрах. Сплошной, но негромкий гул доносился оттуда. Дивизия шла к передовым. Дороги заклубились далеко в стороны стлавшейся пылью, деревенские улицы наполнились грохотом гусениц, скрипом колес, ударами копыт о булыжник и глухим топотом пехоты.

Задержавшийся в штабе и теперь обгонявший войска на открытом «виллисе», Прянишников невольно залюбовался этой картиной военной мощи. Как ни привычны были для него впечатления, связанные с военной армией, в которой он провел двадцать пять лет жизни, - все равно вид хорошо идущего сильного войска неизменно волновал его душу.

Вражеская авиация почти не беспокоила. Изредка появлялись отдельные самолеты, но зато впереди, по мере приближения к фронту, все отчетливее слышался почти беспрерывный тяжкий гул бомбежки, легко отличаемый от канонады.

- Ишь, долбит,-говорили в рядах.

- Не меньше, как «двухсотками» лупят, - подтверждал кто-то.

- А ты откуда знаешь?

- По звуку слыхать.

И хотя все были рады, что немецкая авиация не застигает их в самый неприятный момент, на марше, но то, что происходило впереди, представлялось всем очень серьезным и тяжелым, тем более что через три-четыре часа им самим предстояло попасть туда. Они подошли к передовым почти в полной темноте, когда бой начал затихать. Небо под вечер заволокло тучами, и впереди, в непроглядной темноте, то там, то здесь вспыхивала перестрелка.

Ровно в одиннадцать вечера к Прянишникову прибыл офицер связи с приказом из армии. В приказе были неприятные новости. Дивизия первого эшелона, прикрывавшая вначале участок, за которым сейчас стоял Прянишников, приняла на себя первый удар немцев, немцы прошли через ее боевые порядки и продвинулись на восемь километров. Теперь, как гласил приказ и как понимал это сам Прянишников по звукам затихшего боя, впереди него находились вперемежку прорвавшиеся немецкие танки и пехота и части нашей дивизии, засевшие в своих блиндажах и окопах и продолжавшие сопротивление уже позади прорвавшихся немцев.

Начиная марш, Прянишников еще не представлял себе ясно всей картины, и только теперь, когда он узнал, что немцы все-таки прорвали первую линию обороны, его поразило то, что он не встретил на дорогах никаких признаков отступления и неудачно начатого боя. Навстречу ему ехали весь день санитарные машины, шли легкораненые, ползли на заправку бензо-возки, сновали грузовики со снарядными ящиками, но никаких признаков общего движения назад не было. Положение было тяжелым, но дивизия впереди продолжала драться, и немцы, щедро полив своею кровью эти восемь взятых километров, очевидно, завязли, занятые уничтожением многочисленных маленьких гарнизонов, сидевших по всей глубине обороны, ждавших выручки и не испытывавших склонности отступать.

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.