Последние новости
09 дек 2016, 23:07
 Уже вывешивают гирлянды. Готовятся к Новому году. Кто-то украшает живую елку,...
Поиск

» » » Рассказ. Евгений Кригер: двадцать восемь русских пушек


Рассказ. Евгений Кригер: двадцать восемь русских пушек

Рассказ. Евгений Кригер: двадцать восемь русских пушекЯ не берусь рассказать обо всем, что произошло на этом куске земли протяжением в шесть километров. Может быть, здесь нужна книга или подробная хроника донесений, а может быть, музыка, чтобы правда о солдатах нашего фронта с такой же силой прорвалась в сердце, с какой эти люди вышли на бой.

Двадцать восемь пушек истребительной противотанковой артиллерии с малым прикрытием пехоты встретили и отбили многократные, из часа в час возобновлявшиеся, таранящие атаки трехсот гитлеровских танков, среди которых были и «тигры».

Двадцать восемь пушек вели бой на истерзанной, развороченной земле, вздымаемой снова и снова бомбами «юнкерсов», простреленной пулеметами «мессеров», кишащей ползущими стаями автоматчиков. Двадцать восемь пушек, спешно выдвинутых на участок немецкого удара, приняли на себя внезапно хлынувший вал танковой атаки, и каждая из двадцати восьми стояла на месте, пока хоть один живой артиллерист держался на ногах - черный, закопченный, глухой, истекающий кровью, но непобежденный.

Это было в районе Курской дуги во время гитлеровского наступления в июле 1943 года.

Мы читали донесения батарейцев в те часы, когда искалеченные, раздавленные бомбами орудия делали последние перед гибелью выстрелы.

«Выстоим или умрем», - сообщали по радио артиллеристы, и каждый сдержал свое слово. Сто два танка уничтожены огнем двадцати восьми наших пушек. Помощь пришла, угрожаемый участок фронта наглухо закрыт, вал гитлеровского наступления и в этом месте пролился на землю кровью гитлеровских солдат. Сто два гитлеровских танка, поверженных батареями, как зловещие надгробные памятники чернеют над мертвыми телами врагов.

...Он сидит перед вами, худенький юноша, открыто и весело встречает ваш взгляд и с готовностью старается объяснить вам то непонятное, кажущееся непомерным для человеческих сил, для человеческой воли, что сделал он и его товарищи. У него одна только просьба - говорить громче: глухота у батарейцев еще не прошла.

Артиллеристу девятнадцать лет, до войны он работал бухгалтером машинно-тракторной станции. Зовут его Гаврилов Николай Степанович. Ростом он такой маленький, и такая прелестная чистота светится в его глазах, с такой пылкой преданностью он отзывается о своих батарейцах, называя каждого по имени и отчеству, что вам хочется назвать его Коленькой, как сына. Лицо его, и шея, и уши в ссадинах и царапинах с запекшейся кровью. Смерть прикасалась к нему осколками немецких снарядов, но не справилась с ним и ушла.

Часть батарей двое суток отбивалась от танков, и несколько пушек вышло из строя, когда немцы в тщетных поисках уязвимого места повернули на тот участок, который держала батарея старшего лейтенанта Герасимова, уже раненного и замещаемого лейтенантом Бурчаком. На этой батарее было то самое орудие сержанта Андрея Чиргина, где замковым служил влюбленный в своих товарищей Коля Гаврилов.

Брезжил серый, в тихих спокойных облаках рассвет. Как всегда, но в большем количестве пришли в небо «юнкерсы», и расчеты батарей переждали в ровиках худое время бомбежки. Но «юнкерсы» снова вернулись и уже надолго вцепились в этот кусок земли, и батарейцы поняли, что очередь их пришла. Иных потянуло на разговор, на шутку, как часто бывает в первую минуту надвигающейся на человека опасности. В груди ощущается тяжелая, теснящая сердце тишина, и эту тишину человеку нужно заглушить, перебить в себе, и тогда все внутри приходит в порядок.

Чиргин, еще улыбаясь, отмахнулся от разговаривающих, по его лицу все поняли, что начинается, и все были на местах, когда Чиргин сказал:

- Приготовиться!

Все молча смотрели вперед. Смотрел и Коля Гаврилов. Ему хорошо был виден край леса в четырех километрах, откуда должно было появиться то новое и неизвестное, с чего начинается для человека бой, и там что-то шевелилось и двигалось тяжелое. Это шевеление распространялось на весь край.

Коля взглянул на товарищей, на Алексея Емельяновича Захарова, наводчика, которого особенно уважал, и Алексей Емелья-нович в ответ ему молча кивнул головой. Коля понял, что хотел ему сказать наводчик: идут танки. Но теперь и Коля видел их ясно, и стал считать, и сбился на сотне. К черным и медленным стальным тушам быстро подкатывали и тут же отъезжали машины, а другие машины сразу остановились позади танков.

На одной была пушка с длинным стволом, - вероятно, зенитная. На других машинах немцы привезли минометы, и с той минуты Коля ничего уже не спрашивал у товарищей, да никто и не услышал бы его в треске рвущихся мин. Вскоре враг пустил в дело и артиллерию, и для Коли началась совсем новая жизнь, жизнь, не смявшая и не раздавившая его своим воем и грохотом, близостью смерти, а, напротив, заставившая еще охотнее и старательнее, со злым упрямством исполнять то, чему его учили. Он был замковым, но знал дело каждого из номеров орудийного расчета. И все, что он знал, пригодилось ему.

Танки надвигались. Средние и тяжелые шли в линию, ряд за рядом, густо и грузно, а впереди и по сторонам сновали, щупая неизвестную землю, легкие. Вражеская артиллерия валила на участок батареи снаряд за снарядом. Командир батареи Герасимов долго не подавал сигнала к стрельбе. Танки были уже в восьмистах метрах. Из открытых люков высовывались гитлеровцы. Часть их пехоты сидела на танках, другие солдаты шли и ползли рядом.

Наши автоматчики, прикрывавшие батарею Герасимова, уже открыли огонь по неприятельской пехоте, а пушкам сигнала все не было. И уже не стало терпения ждать, когда люки на танках захлопнулись и танки повернули прямо на батарею. Тут Герасимов наконец подал сигнал флажком - голоса его никто бы и не услышал, батарейцы к тому времени наполовину оглохли.

Легкие танки подошли на четыреста метров. Коля с восторгом и ужасом ожидания - попадет или мимо - рванул, и замок захлопнулся. И первый снаряд, толкнув орудие назад, вырвался из ствола. Как всегда, прошло какое-то время полета, более длительное и тягучее, чем хотелось ведущим огонь. Потом первый из легких танков беззвучно выбросил из себя сноп огня и как бы сразу распух в дыму, и затем только донесся звук разрыва.

И Коля понял, что Алексей Емельянович Захаров, наводчик, первым снарядом попал в цель. Вторым и третьим выстрелами орудие Чиргина остановило второй из легких танков, но десятки других - средних, тяжелых, всяких - надвигались валом железного грохота, непрестанным орудийным огнем, дрожанием земли, стоном воздуха. Коля не имел ни времени, ни возможности следить за делом всей батареи. Он жил только судьбой, огнем, удачами и неудачами своего орудия, видел только ту часть железного вала, который обрушивался на него и немногих его товарищей.

Лишь потом, после боя, он узнал, что батарея Герасимова сожгла и подбила двенадцать танков и дралась до последней минуты, когда не осталось уже ни одной целой пушки. Люди умирали возле орудий, Коля был один из многих в этом бою, легендой облетевшем всю линию фронта. Но мы останемся только с ним, чтобы видеть бой его глазами.

Когда орудие Чиргина тремя снарядами сожгло два легких танка, Коля Гаврилов понял, что начинается самое тяжелое. На пушку шел более медленный, чем другие, широкий, с удлиненными бортами, желтовато-зеленый танк.

На нем была намалевана желтая голова тигра. Большой, тяжелый, с длинноствольной пушкой, он должен был бы греметь и рычать, но двигался тихо, как бы затаив дыхание, видно убирая весь шум в глушители. Он шел медленно, так что орудие Чиргина успело до встречи с ним перенести огонь на подходившую немецкую пехоту, и пехота снова привалилась к земле, и Чиргин опять повернул орудие в сторону танков.

И тут Коля Гаврилов остался один. Оглушенный, полуслепой, он открыл глаза через секунду после того, как все рядом с ним вздулось огнем и дымом. Горячая волна опалила его, и чье-то тяжелое тело придавило его к земле, и сам он упал на дно ровика. Он вскочил, еще слыша последнюю команду Чиргина, готовый тут же ее исполнить. Но Чиргин лежал мертвый возле орудия.

Наводчик Захаров тоже был мертв. И никого из товарищей Коля не видел возле орудия. Только в ровике рядом с ним, обливаясь кровью, пытались подняться и падали без кровинки в лице третий номер Волынкин и пятый номер Сальков. Немецкий снаряд разорвался у колеса пушки. А танк с желтой головой тигра на зеленой броне тихо, медленно надвигался.

И как ни предан был маленький, нежный сердцем человек своим товарищам, с которыми прожил год, не зная, кого же любил больше, - теперь он не подошел к ним. Он знал только, что впереди есть танк и этот танк надо сжечь. Не думая ни о чем больше, Коля Гаврилов, раненный в голову и шею, быстро осмотрел орудие. Он действовал безотчетно, повинуясь инстинкту солдата.

Прицельное приспособление было сорвано, тяга параллелограмма перешиблена, левое под-рессоривание, лишенное стопора, не действовало. Но люльки и ствол целы, подъемный и поворотный механизмы не тронуты взрывом, замок в исправности. Стрелять! Маленький, хрупкий, он решил стрелять из подбитой пушки, один за всех, за убитых и раненых товарищей, за убитого командира. Он действовал их волей, их солдатской стойкой ненавистью к врагу.

Вспомнив своего командира, он, так же как Чиргин, с той только разницей, что он остался один против атакующих танков, не сразу стрелял, а выжидал, когда головной танк подойдет еще ближе. И допустил его на сто восемьдесят метров. Злая радость была в этом маленьком человеке. Он видел, что по нему не стреляют, и понял, что орудие с сорванным щитом немцы сочли уничтоженным, мертвым. И он открыл огонь не раньше, чем сделал бы это Чиргин, будь он жив.

Он стрелял без прицела. Он смотрел прямо в канал ствола, стараясь забрать в это темное круглое поле тушу идущего танка. Трудно одному стрелять из пушки, которую обслуживают в бою шесть человек. Правой рукой Коля Гаврилов вставлял снаряд, ладонью той же руки досылал его. Правой рукой оттягивал спуск - и это был выстрел.

Без левого подрессоривания пушка качалась, давая отклонение вправо, первый снаряд разорвался в стороне от машины. И танк продолжал идти, ближе и ближе.

Объятый страхом, иной человек посылал бы снаряд за снарядом слепо, без мысли, лишь бы стрелять. Одинокий Гаврилов на краю гибели обдумывал каждый выстрел. Он сделал поправку и наметил, глядя в канал ствола, левый срез башни на танке. Перелет - танк двигался. В третий раз Гаврилов навел орудие на основание танка. И железный зверь распахнулся клубами дыма, остановился.

Четвертый снаряд Коля послал, уже не глядя в канал, но тут же понял свою ошибку. Подбитая пушка качалась, снаряд пошел с перелетом. Коля прицелился ниже. Пятый снаряд ударил прямо в стальную башню, но Коля туда же вогнал следующий, шестой, потому что от пятого танк не загорелся. Шестой снаряд был для танка смертельным. Танк издыхал в жадном воющем пламени, и так как другие орудия еще стреляли и делали свое дело, то немецкие танки отпрянули от страшного места, повернули в сторону, уходя от смерти.

Тогда только Гаврилов смог пойти туда, куда тянули его вся нежность сердца, вся печаль, заглушённая боем. Он спустился в ровик, где стонали Сальков и Волынкин, попробовал перевязать их, но свой единственный бинт он истратил еще раньше, когда Сальков был ранен в первый раз. Он стал вытаскивать обоих из ровика, когда новый немецкий снаряд поднял пушку на воздух, а Гаврилова взрывной волной швырнуло на землю.

Орудия больше не было. Осталось лишь вытащить раненых. Гаврилов поднял обоих из ровика и чуть не заплакал, не зная, куда же унести их, двух рослых товарищей. Сами они идти не могли. Немецкие автоматчики шарили где-то рядом, пули щелкали, как злые птицы над головой. Николай Гаврилов перекинул через плечо винтовку и велел Салькову держаться за нее; правой рукой он подхватил Волынкина, и так они шли по земле, которую сами же защитили от готовых хлынуть в прорыв вражеских танков.

Навстречу им двигались по дорогам свежие наши войска. Железная стена выстраивалась против слабеющего тарана немецкого наступления. Не замечая собственных ран, Коля довел обоих товарищей до медсанбата, а сам вернулся туда, где двадцать восемь советских пушек приняли и отбили атаку трехсот танков, наступавших на участке фронта протяжением в шесть километров.

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.