Последние новости
03 дек 2016, 15:27
Украинские силовики стягивают минометы, танки и реактивные системы залпового огня (РСЗО)...
Поиск



» » » Александр Довженко. Рассказ о войне. Ночь перед боем


Александр Довженко. Рассказ о войне. Ночь перед боем

Александр Довженко. Рассказ о войне. Ночь перед боемДовженко. Рассказ о войне

Я смотрел на деда Платона и с трепетом слушал каждое его слово. Дед верил в нашу победу. Он был для меня живым и грозным голосом нашего мужественного народа.

- Наша часть вынуждена была отступать, - сказал полковник.

- Балакай. Не умели биться. Вот тебе и отступление, - сказал Платон.- Что в войсковом уставе сказано про войну. Ну? Сказано - коли целишь в ворога, возненавидь цель.

- А где ваша ненависть? - подхватил Савка.

- Эге! А умирать боитесь. Значит, нема у вас живой ненависти. Нема! Дед Платон даже крякнул и привстал на корме.

Мы не знали, что отвечать.

- Вона, плывет что-то. Наш чи фашист? - сказал дед Платон и притянул послом труп.

- Немец... Л, холера на твою голову. Уже плывешь. Ач куда забрался. В Десну! Успел, нечистый. А вы все думаете да все страдаете. А страдать некогда!

- Я, диду, ненавижу немцев всей душой! - крикнул Троянда и даже привстал от волнения.

- Значит, душа у тебя мала,- сказал Платон.- Душа, хлопче, она бывает всякая. Одна глубокая и быстрая, как Днепро, другая - как Десна, вот, третья - как лужица, а часом бывает, что и лужицы нет, а так, что-то мокренькое, вроде, извините, бык покропил.

- Ну, а если душа большая, а человек нервный? - обиделся Троянда и рассердился тут же на себя. Был он умный и находчивый человек, а тут вдруг вся находчивость словно испарилась.

- А ты прикуй себя от страха цепью к пулемету да и клади врага молча до смерти,- сказал Платон.- А там уж как-нибудь живые разберут, какой ты был нервный. А то, выходит, ненависти в тебе много, а нервов и себялюбства еще больше. Вот и «перевезите, диду!». А ненависть твоя потратится на что-нибудь другое. Какая же ей цена, когда умирать не умеешь!

- Ну, это не всякий может, - пролепетал окончательно сбитый с толку Троянда.

- В том-то и беда, а надо, чтоб всякий мог, когда враг ломится. Хлеба ж кушать всякий требует. И языками чесать все научились.

- Подай чо-го-го-го! Човен пода-а-а-й! А-га-га! - донеслось с того берега.

- О, уже распинаются нервные души. Накликают немца. А нема того, чтоб тихо подождать, - сказал Савка.

Проплыли немного молча. Платон начал сильно грести веслом. Видно, ему хотелось что-то еще сказать, чем-то перебить  свое недовольство.

Эге,    промолвил Савка.- Сколько лет их учили, ты но думай, Платон. А они бегают. Вот он и говорит теперь, что вы, говорит, делаете? Стойте, не смейте тикать! Чем дальше вы тикаете, тем больше крови прольется. Да не только вашей, солдатской, а и материнской и дитячей крови.

- Не знаю, как ты, Савка,- сказал Платон,- а меня бы с Днепра или с Десны не то что Гитлер, а сам нечистый не выгнал бы, не к ночи будь помянут, прости господи.

- Легко сказать, дедушка. А вот посмотрели б вы на таи кетки! - оправдывался лейтенант Сокол.

- Ну и что ж? - перебил его Платон, очевидно, не имея пи какого желания выслушивать нас- Сколько она может убить вас, танкетка? Все равно вам же придется их разбивать, а не мне. Я свое отвоевал. А вот Левко мой на Халхин-Голе, слыхали, что сделал с этими, как их?.. Танкетки!.. - разгневался дед.-Люд екая душа молодецкая - сильнее всякой танкетки. Было, есть и будет. Как это в песне про Морозенко поют: Де пршхав Морозенко - кривавая речка,- вот!

Я не выдержал дедовых разговоров,-так тяжело мне стало его слушать. В эту минуту он показался мне жестоким и несправедливым.

- А разве вы думаете, диду, что нам не тяжело? Разве вы думаете, что боль и жалость не раздирают наши души, не мучат, не жгут наши сердца адским огнем?! - простонал я ому в самые очи.

- А что мне думать? - посмотрел на меня Платон.- Думайте вы. Жизнь ведь она уже ваша, а не моя. А только я так скажу вам на прощанье: не из той чаши наливаете. Пьете вы, я вижу, горе и тоску. Зря пьете. Это, хлопцы, не ваши напитки. Это напитки бабские. А бойцу надо сегодня напиться крепкой лютости к врагу да злобы. Это ваше вино. А горе и жалость - не ваше занятие. Жалость подтачивает человека, как червь. Побеждают быстрые да сердитые, а не жалостливые! - сказал дед Платон и умолк. Он высказал наконец свою мысль. Это была его правда. Он возвышался на корме, суровый и красивый, и смотрел вперед поверх нас.

В это время недалеко от нас упал снаряд и поднял вверх огромный водяной столб.

- Ого!.. А что рыбы поглушит в речках!..- послышался голос Савки.

- Теперь поглушит,- сказал Платон.- Позапрошлую зиму подохла от засухи, а теперь немцы гранатами высадят дотла. Опустеют теперь и речки, и все на свете. Приехали.

Челн мягко уткнулся в речной песок.

Как будто я утопил в Десне и свою печаль, и тоску, и отчаяние отступления. Я оглянулся. За Десною горело. И красное зарево пожара как-то по-новому осветило мою душу. Нестерпимый огонь прожег меня насквозь. На мгновение мне показалось, что, кинься сейчас назад в Десну, и вода б расступилась передо мной. Этого, хлопцы, я никогда не забуду. Мы стали прощаться с дедами, спеша в кусты.

- Постойте трохи,-сказал Платон, опершись на весло.- Так что ж прикажете передать герману? Как встречать его, как в глаза смотреть?

- Передайте, что мы еще вернемся. Не дрейфьте, дед, вернемся,- попробовал подбодрить деда Троянда.

Дед посмотрел мимо планшеток Трояиды и легонько сплюнул.

- По-дай чо-го-го го! Ого го го! донеслось с того берега.

- Идите себе, - равнодушно сказал дед Савка. Платон молчал.

Мы ушли в лозы. Я шел последним и думал про деда Платона. Спасибо ему, думал я, что не пожалел нас, не окропил нашу дорогу слезами, что высек из моего сердца огонь в ночи... Отчего ж ты, правда, так горька и солона, - подумал я и остановился. Потом я побежал назад, к Десне.

Я должен был что-то сказать на прощанье деду Платону. Я выбежал па берег.

Платон стоял у самой воды с веслом, как пророк, неподвижный, и, очевидно, глядел нам вслед.

- Прощайте, диду. Простите нас, что не уберегли вашу старость,-сказал я, задыхаясь.-Мы вас, диду, никогда...

- Иди, не крутись перед очами,- сказал Платон, даже не взглянув на меня.

По сухому темному его лицу текли слезы и падали в Десну.

- Вот, друзья мои, и все. Вот и весь секрет мой,- сказал капитан Колодуб и зажег трубку.

Все в землянке вздохнули. - Сейчас я Герой Советского Союза. Много я уничтожил врага, что и говорить. Много пострелял в наступлении и гусеницами подавил немало. Бывало, поверите, тошнило от хруста немецких костей. И сам попадал не раз в переплет. Но где б я ни был, как бы ни бушевали вокруг меня вражьи ветры, им никогда уж не погасить того огня, что зажег во мне когда-то в челне дед Платон... Что наша жизнь? Что наша кровь, когда страдает вся наша земля, весь народ? - Голос капитана зазвучал, как боевой сигнал.

Капитан Колодуб усмехнулся.

А все-таки ничего в жизни я бы так не хотел, как после войны поехать на Десну к деду Платону.

- И сказать ему, что он ошибался, товарищ Герой Советского Союза. Добрый вечер! Ну, как? - раздался у дверей бравый голос Бориса Троянды, что уже с полчаса как зашел в землянку.

- И поклониться деду Платону в ноги за науку, - продолжал капитан, словно но слышал вошедшего.

Стало тихо. Никто не двигался, словно все танкисты мыслями были еще на Десне.

- Нет, товарищ капитан, не поклонитесь вы деду Платону,- вздохнул молодой танкист.

Все оглянулись. Это был Иван Дробот. Он стоял в дальнем углу землянки. Он был особенно взволнован рассказом.

- Деда Платона, товарищ капитан, уже нет в живых,- сказал Дробот.- Как только вы ушли в лозы, сразу подбежали немцы. Долго били они деда за перевоз, хотели расстрелять, а потом прибыл приказ им немедленно переправиться на другой берег. Ну, повезли. Насело их полным-полно. Выплыли на середину Десны, тогда дед Платон и говорит: «Савка, прости меня!» - «Бог простит». В другой раз: «Бог простит». В третий раз: «Бог простит».- «Прости и ты меня. Платон!» - сказал дед Савка. «Бог простит». В другой раз: «Бог простит». В третий раз: «Бог простит!» Да за третьим разом как подняли они весла, да как бросились сразу на правый борт, так и перевернули челн. Все потонуло: и пулемет, и немцы, и деды. Один только я выплыл на наш берег.

- А кто ж ты такой? - тихо спросил капитан Колодуб.

- Я внук деда Савки. Я сидел на втором весле.

Все встали. Долгую минуту стояла молча семья бойцов.

Капитан был бледен и торжествен. Он стоял с закрытыми глазами. Потом он опустился на одно колено, и все последовали за его движением.

- Готовы к бою? - спросил Колодуб и вырос перед бойцами, как дед Платон на Десне.

- Готовы на любой огонь!

Тихо стало в землянке. Тихо и на позиции. Только далеко на горизонте качался в небе огненный знак прожектора.

1942

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.