Последние новости
08 дек 2016, 22:43
Группа сенаторов от Республиканской и Демократической партий направили Дональду Трампу...
Поиск

» » » Владимир Мазаев. Жив останусь - свидимся


Владимир Мазаев. Жив останусь - свидимся

Владимир Мазаев. Жив останусь - свидимсяСлучилось это после второй лихой зимы, в сорок третьем, но ие-ревесне самой. Как-то уж память не держит: ли в марте, ли апреле - цыган уж шубу продал! С крыш снега посогнало, в полдень пригреет - над избами, над дровяниками воздух ходит, воспаренье! Среди дня хоть раздевайся. Зато к ночи такой трескун завернет... Митька мой за день пимишки выбродит, в сенцах под порогом забудет, утром пимы как колотушки!

Позвали меня раз в контору, когда черед мой настал с обозом на рудник идти (работа была очерёдная, и для меня при моей ораве - нож вострый, дак ведь не откажешься). Но - посидели, обговорили, определилися, возвращаюсь из конторы, а так свечерело. Подхожу, а в заулке к нам, под изгородью, сидит ничком кто-то, скорчился. Подумалось сперва: ребятишки балуются, в прятки ли такую поздноту играют - ну, задам им прятки. Подхожу, приглядываюсь - и аж обмерла вся: Варька, Игнатьевой Веры дочка, в засольном цехе учетчицей - соседи мы через три двора,- к жердине привалилась, обнялась, коленками в снег и вроде памятью отошла.

- Варька,-зову, хватаюсь за нее,-ты чего?.. Да ты чего, Варька?!

А она глаза сожмурила, дышит, и никакого звуку. Подхватила ее, помогла стать на ноги, веду к себе. Ребятишек моих черти с квасом съели, где-то летают, в окнах темь. На топчан уложила, полушалок раздернула, катанки с нее долой - коленочки-то у нее, чую, примерзли. Лампу зажгла, а она без кровинки в лице - чего с девкой стряслось? Шубейку на ней расстегиваю.

Расстегиваю-то шубейку, а петли в талье туго-претуго, вна-тяг. Мне сперва даже не в ум. Расстегнула я, потом легонько так по животу ладошкой... Господи, господи, да ты, никак, девка, беременная...

Шлепнулась я рядом на топчан, села, одуматься не могу.

- Варька, вихорь тебя подыми! - наклоняюсь, бормочу.- Да с ума ли ты?.. Как угораздило? Отворачивается, молчит, губы морщит.

А я сглупа думаю: но в самом деле - как? С какого ветру? У нас вроде и мужиков способных не осталось. И еще про себя задним умом рассуждаю: то-то я примечать стала последнее время. Заглянешь к ним по-соседски, а на ней, Варьке,- ли шубейка вот эта, ли фуфайка бабкина разлетаистая. И у нас в дому: прибежит за чем - ни в какую не раздевалась, так куклой и сидела.

Опять я к ней:

- Варь, слышь, может, фелынерицу позвать? Она даже испугалась, мотнула головой: нет! Ладно, нет так нет.

- На котором уже? - спрашиваю.

- Вроде как на седьмом, - шепчет, а сама оглядывается беспокойно: нету кого еще в доме?

- Ох, «вроде»! -качаю над девчонкой головой, корю ее:- На кой леший засупонилась так? Омороком, гляди, ушибло... Мать хоть знает?

А мать у нее, Игнатьева Вера, - бригадирша, женщина деловая, строгая. Всю зиму, считай,- на лове, на дальней тоне. Раз или два в месяц домой наезжает, Варьку с бабушкой больной проведать да в баньке погреться. Молчала она, молчала, концом полушалка утерлась, говорит:

- Теть Мария, я к тебе зачем шла? Услыхала, ты с обозом на рудник наладилась. У меня на руднике тетка живет. Прошу: отвези меня к ней. Одной-то пешком мне не докарабкаться.

- Но удумала, но удумала! - говорю.- Рассуди сама, мать с озера вернется - как я перед ней? Чего скажу?

- Скажешь, погостить уехала...

- Батюшки, - всплеснула я,- какие нынче гости? Кто поверит? А с работой как? А бабку на кого?

- С работой - не знаю, как-нибудь... Все равно из меня теперь работник-то... А за бабушкой - Ольку твою упрошу или вон Настеньку, они уж девчонки самостоятельные. Всего-то - сварить ей раз на дню и на улку проводить. До мамы всего ничего осталось, может, неделя какая.

- Варька губы закривила, глазами морг-морг, заплакала.-А если... если я здесь соберусь, позору-славы на весь поселок, и мать меня изведет. А тетка у меня хорошая, в рудоуправлении работает, она за меня заступится. Поживу у нее до срока... А здесь - хоть в прорубь головой.

Думаю: но, девка, душа ты горькая, расклинила ты свою жизнь до самой сердцевиночки.

- Ладно,- соглашаюсь, - раз твердо решила, собирайся. Завтра в ночь выезжаем, как прихватит.-Днем дорога уже не держала. Говорю: - Строго у нас насчет попутчиков, кони и без того заморенные, но да чего теперь, зайцем поедешь. Стой возле осокоря, на выезде, я на задней связке буду. Да оденься потеплее, петли, глупая, чуток расшей, поняла?

Она с топчана сползает, на колени бух.

- Ой, теть Мария, чего не понять, все поняла, все сделаю, буду где сказала. Ведь это счастье - ты едешь. Другой-то никто, может, и разговаривать со мной не стал, да я бы к другому кому и пойти не посмела.

Какое уж тут, про себя думаю, счастье? Глажу девчонку по волосам, успокаиваю. Какое уж тут, прости господи, счастье...

Восемь саней нашего обозу составилось. Рыба в рогожных кулях. Полтораста пудов. Последний наш зимний вылов. Весь - было постановлено - в фонд обороны. Нас, возниц, четверо. По две упряжки на возницу. Такая вышла арифметика. На передовом коне Ипполит Федосеич. С тех пор как его, больного, с печки сняли да председателем поставили, стал ходить важный, живот клином.

И обозы на рудник, как правило, самолично возглавлял. Потом Ганька, подросток четырнадцати лет, и еще Пермя-кова Степанида - сорок ей тогда было, крупная из себя, кули эти на складе перекидывала не хуже мужика какого. Мы каждый раз в черед с ней попадали, со Степанидой. Хваткая она была в дороге. И воз подможет вытолкнуть, коня перепрячь. Как, бывало, возьмется за подпругу - конь на ногах шатается!

Загрузились мы назавтра; отъехали со склада поздно, на самую полночь, как подморозило. Провожали нас кладовщик дед Иван, конюх Брюхов и бухгалтерша Анна Филипповна. Эта все к Ипполиту с порученьями да наказами: то не забудь привезти, другое, пято-восьмое, будто не он председатель, а она. Ладно, я вчера не дала оплошки, Варьку за поселок выслала.

Тут бы ей, в складском дворе, от Филипповны нашей прямой поворот! Сквозь весь двор шли: Филипповна папиросой пыхтела, дед Иван ключами тряс, а Брюхов - тот дальше всех деревяшкой по накату покряхтывал: уж шибко он за коней своих переживал. Отстали провожалыцики! Я потихоньку сдернула куль, на вторые сани перекинула, три пуда куль, считай, Варькин вес.

Осокорь зачернел, замаячил, поравнялись, Варька из-за осокоря, как совка ночная, шмыг мне в сани. Узелочек при ней. Пала рядом, притиснулась, сопит, будто гору пробежала. Никто из наших не видел - но и ладно, у всякого плута свой расчет! Едем - молчим, таимся. В низинках туманом накатывает. Только коняги наши многострадальные от соломенного рациону попукивают.

От уж эта рудничная дорожка! Сперва по нашей Каменушке, все ее петельки развяжет, все ее кривуны обойдет, а потом перевалка через Косую горку, а потом другая - через Казачью гриву. А Казачью одолеешь, тут уж рукой подать. Внизу Кия-река, леспромхоз Малая Алчедатка. Минуешь поселок и по реке, поймой,- километров двадцать пять, и вот он тебе - рудник. Но легко сказать, а попробуй с нашей гужевой техникой одолей.

Последний раз я февралем месяцем ходила, аккурат под праздник Красной Армии, на переметельных местах вешек не отыщешь, не то что. А перевалки, прахом их подхвати! Пластаешься, пластаешься, ну - выдрался. У коней аж кровь из норок. Вниз другая напасть: воза враскат, хомуты - с ушей, упряжь рвет-кособочит, ой, лихо!

Да то среди зимы, в снега, в морозы клящие, а нынче колея крепкая, наторенная, только бы не отпустило. Варька в рукавички свои кошачьи носом зарылась - и тишком-молчком. Я тоже думы бабьи свои разматываю. Грех сказать - всех наших наличных мужиков по пальцам перебрала, нет, ни который не лепится!.. Ах, Варька, Варька... Где чуть в горку, я с саней. Варька зашевелилась было, я ей: сиди, не колготись, весу-то в тебе... Еще, думаю, Ипполит оглянется, увидит - скандалу не оберешься... Знаю, скандалу и без того не миновать, да уж лучше не в дороге...

Опять же взять нашего Ипполит Федосеича. Как он с нами войну сдюжил, отпредседательствовал? В годах и здоровьем никуда (по молодости еще грыжу с надсады заработал). Дак ведь податливый был! Но, правду признаться, чуть чего - в крик, в шум. Ругается наш Ипполитушка, как песни играет! А прокри-чится, проругается - веревки из него вей. Только, бывало, под-послед потрясет кулаком и скажет с сердцем, в досаде: «От эли бы ты была мужиком!..» Зато нынче я как понимаю? Оттого и сдюжил, что податливый был. Твердый бы - давно бы с копыток, сломался.

Каменушка в сторону отошла, дорога на Косую горку. Перевалили Косую, особо и упираться не пришлось. А вот перед второй перевалкой, через Казачью гриву, за которой леспромхоз, неустойка вышла. Стал наш обоз как уперся; стоим, голоса впереди. Побежала узнать. Там все наши топчутся: Ипполит, Степа-нида, Ганька. А ночь выдалась лунная, как на зеркале все видно. Наст блестит, натеки по склону, ельник топорщится. И дорога вверх по ельнику, гляжу, в крошеве, в глызах льда, выворотнях. Мамай воевал! Ипполит наш - тулуп нараспах, с бичиком в руке - вверх по взвозу ушагал; вернулся, сопит, по глызе в сердцах хлесь!

- Курвов таких надо забивать в дым! - сказал.- Што с дорогой сделали, што сделали, искурочили!

- Да кто? Чего? - в толк не возьмем.

- Кто! Кто! Диверсанты. Хуже диверсантов. Оккупанты! Трактористы леспромхозовские! Чума их из тайги нанесла. Днем размесили, а счас спекло. Весь косогор! Это ж воза порвем, коней ухайдакаем - как пить дать.

- Не поворачивать же! - мы ему.

- Еще чего! - Тулуп с себя, на воз швырком.- Ну, дёвья...- он всех нас дёвьями звал - и молодых, и нет, - ну, девья, помалу за мной, помалу. Коням отдышку давай, горячку не пори. А ты,- к Ганьке, - постерегись, не подлазь шибко, чтоб нечайно возом не стерло. Ну - помалу!

Бегу назад, Варьке объясняю: мол, дорога трактором порушена, пеша в гору придется. Та мне: «Ой, и ладно, я хоть по-согреюсь».

Потянулись мы по этой порушенной дороге в гору...

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.