Последние новости
06 дек 2016, 22:35
Сегодня, 6 декабря 2016 года, в районе между деревней Богословка и посёлком Черёмушки в...
Поиск



Березко. Крайний срок

Березко. Крайний срокБерезко. Крайний срок

Павел,  сосчитав  эти  темно-фиолетовые  одинаковые пятна, скользившие по полю,  неожиданно усмехнулся - судьба была немилосердной к нему и к его товарищам, несмотря на всю их стойкость, те их жертвы. Он подумал, что через четверть часа, через полчаса сопротивление его людей будет, вероятно, сломлено, то есть и он, и они перестанут существовать.

Он очень ясно вообразил себе, как неприятельские танки поднимутся сюда, как перевалят через умолкнувшие вершины этих холмов, как поползут дальше, давя своими гусеницами раненых, как следом хлынет немецкая пехота... И в то же мгновение неслыханный гнев, именно гнев - яростное негодование на несправедливость, которая вот-вот должна была совершиться, запылал в нем и точно ослепил его.

- Игнатьев, ко мне! - позвал он, забывшись, но так как связной не появлялся, он повторил громче, во весь голос: - Игна-ать-ев! А, чертовщина!

Недоумевая, куда подевался его исполнительный связной, он побежал что было духу по окопу, окликая бойцов:

- Михайлов! Чекин! Касымов! Гинзбург! Свешников! Два-три человека, еще стоявшие на ногах, обернулись на его голос...

- Гранатами! Связками! - гремел он, проносясь мимо.- Бей в моторную часть! Бросай под гусеницы!

Ниже, в центральной траншее, Павел вообще никого живого не встретил. У полуобвалившейся стенки лежали здесь рядом два трупа, и в одном из них он по пышной парчовой бороде узнал Михайлова, горнового, уснувшего уже навсегда. Но, не считаясь с самой смертью, надеясь быть услышанным наперекор ей, он прокричал и в этой опустевшей траншее:

- Гранатами! Бей под гусеницы! Луков! Гинзбург! Свешников!

И за поворотом лишь один боец - Свешников, взводный агитатор, встал с земли на его зов, покачнулся, но удержался на ногах. Правая рука у Свешникова была обмотана марлей, почерневшей от запекшейся крови, и он снял с пояса гранату левой рукой, затем зажал ее под мышкой и вставил запал.

Лучше обстояло дело в левофланговом окопе: несколько человек стеснились там около Елисеева. Кто-то стаскивал с плеч пальто, чтоб удобнее было действовать, кто-то связывал гранаты в одну гроздь...

И когда Павел подбежал к бойцам, он услышал:

- ...За каждую каплю крови наших товарищей, павших на рубежах,-- медленно, точно заклиная, говорил политрук.

Он стоял на стрелковой ступеньке - бледный, с непокрытой головой, седенький и бестрепетный, сжимая обеими руками автомат.

Лязг танков усилился, и он возвысил голос:

- ...За слезы ребятишек - смерть фашистским захватчикам! Он как будто поднимал людей в наступление, а не призывал к обороне...

Боец, связывавший гранаты, покончил с этим делом и положил свою смертоносную гроздь на бруствер. Обернувшись, он что-то коротко сказал соседу, и сосед, молодой солдат, широко улыбнулся - на его сизо-багровом лице блеснули белые зубы. Ничто, однако, не удивляло Павла сейчас... В окопе наступила неописуемая минута того полного, того совершенного бесстрашия, что делает людей как бы неуязвимыми, как бы бессмертными, удесятеряя их силы. Точно в воздаяние за долгую, терпеливую стойкость приходит это бесстрашие к людям, если неоткуда ждать другой помощи. И, остановившись здесь, Павел жадно, длинно вздохнул - он почувствовал себя, как на головокружительной высоте, где воздух и необыкновенно чист, и слишком разрежен.

Танки были еще довольно далеко и не открывали покамест огня, лишь железный гул накатывался снизу. И сквозь него пробился монотонный нечеловеческий звук - это завыла эсэсовская пехота, бросившись в атаку с другой стороны, на противоположном фланге.

- О-о-о-о! - доносилось сюда, равномерно усиливаясь...

«Почему же молчит пулемет Анисимова? - спохватился Павел.- Что еще стряслось?»

- Игнатьев, ко мне! - вновь позвал он своего связного.- Игна-атьев!

Но тот так и не предстал перед ним, как обычно бывало,- готовый выполнить приказание. И Павел сам кинулся выяснять положение на своем правом фланге.

Пробегая в обратном направлении, он из центральной траншеи увидел, что эсэсовцы, осмелев, взбирались по склону плотными группами, не укрываясь, размахивая оружием. Редкий огонь немногих бойцов первого взвода не мог остановить их, а пулемет Анисимова все еще молчал. И Павел метнулся вперед из последних сил. Перевалившись через осыпь, больно ушибив колено о затвердевшую землю, он, хромая, добрался до блиндажа пулеметчиков. Их защищенная многослойным накатом нора выглядела снаружи неповрежденной, но прыгнув, а вернее почти упав туда, Павел сразу же задохнулся, закашлялся - вероятно, тут разорвалась граната - на глазах его выступили слезы.

В густом дыму, наполнявшем блиндаж, можно было различить только серый прямоугольник боевой амбразуры да пулеметный ствол, черневший в ней. Павел нагнулся к амбразуре, из которой выползал дым, выглянул наружу и тотчас же приник к пулемету - из белесого тумана наплывало на него множество расплывчатых, плоских, суетливых теней; они быстро уплотнялись, принимали очертания человеческих фигур... И, нашарив ленту,- к счастью, она была заправлена! - Павел вцепился в теплые еще от чужих ладоней рукоятки...

- Помоги встать... О, мать твою!.. О-о!.. Помоги, слышь! - слабо раздалось за его спиной.

Не оглянувшись, он соединил большие пальцы обеих рук, нажал на спуск, и пулемет с внезапной силой рванулся от него. Длиннотелое с остреньким рыльцем существо мгновенно ожило и забилось, точно стремясь выпрыгнуть отсюда в щель бойницы. Павел также затрясся, но ему показалось, что не биение пулемета отдавалось в нем, а, наоборот ого клокочущий гнев перешел в стальную плоть, заставив ее содрогаться от бешенства...

Туман, стоявший перед амбразурой, озарился желтым светом и сразу поредел. Сыпались, посверкивая, гильзы: горячий, пахнувший нагретым металлом воздух обдавал Павла... И ему мерещилось, что это его ненависть, его ярость вырывались наружу непрерывным уничтожающим потоком огня. Он поводил дулом из стороны в сторону, опускал его, приподымал... И жесткое, самозабвенное, страшное и восторженное выражение застыло на его облитом слезами лице.

Но вот до сознания Павла дошло, что перед ним нет больше врагов - их точно смыло пламенем с земли, и он прекратил стрельбу.

- Вы, товарищ командир?.. - снова прозвучал рядом слабый, сиплый тенорок.- Не бережете вы боезапаса...

И Павел глухо, с расстановкой спросил:

- Анисимов? Какого черта?.. Ранены? Куда вас?

- Это ж последняя моя лента, а вы ее с одной очереди...- проговорил лежавший на земле невидимый пулеметчик. - Погорячились, товарищ командир! - он зашевелился, охнул, выругался и добавил: - В ногу меня, я ее ремнем заместо жгута перехватил... А Бурлаченко вовсе не отзывается.

- Подождите... Потерпите до темноты, ночью мы вас эвакуируем,-сказал Павел и утер слезы, застилавшие глаза.-Последняя лента, говорите?..

- То-то и есть... Вы бы мне гранату дали, товарищ командир, на всякий пожарный... Сам я не дотянусь...

- Да ладно, отобьемся!     крикнул Павел.

Гранату он все же подал - передал ощупью, из рук в руки. Потом, осторожно ступая, чтоб не задеть раненых, пошел из блиндажа.

Наверху Павел посмотрел в небо - оно наполнилось мягким предвечерним сиянием и на востоке начало слегка синеть, но до ночи оставалось еще не меньше часа - целого часа! Это был слишком долгий, громадный, неносильный срок!

...Бой, однако, закончился раньше, чем наступила темнота. И когда Павел вскарабкался немного выше, чтобы увидеть, как держится Елисеев со своими гранатометчиками, ему открылось поразительное зрелище. Слева, по железнодорожной насыпи, пробегали люди необыкновенного вида: они казались исполинами на медно-желтом фоне закатного неба, и их светлые просторные одежды, подобно плащам или бурнусам, были пронизаны лучами солнца. Спускаясь с насыпи в широкую полосу фиолетовой тени, великаны как бы исчезали в ней на время и вновь становились видны, попадая на освещенное место у подножия холма.

Часть их залегла там в снегу, открыв огонь по опушке леса, где скрывались разрозненные кучки эсэсовской пехоты, другая часть поднималась по склону высоты к Елисееву. И в разливе красноватого света, затопившего равнину, маскировочные накидки, халаты, капюшоны красноармейцев окрашивались в чистый оранжевый цвет... Как стало вскоре известно Павлу, помощь рабочему полку оказал мотострелковый полк, контратаковавший на исходе дня и отбросивший противника на всем участке. В развалинах виадука заняла огневую позицию противотанковая батарея, преследовавшая немцев от железнодорожной станции. И Павел, глядя с вершины холма, не сразу обнаружил неприятельские танки, исчезавшие вдалеке в первых полупрозрачных сумерках...

Он вздохнул и сел на камень, вывороченный разрывом из земли. Минуту-другую он сидел один в разрушенном пустом окопе, как бы с недоумением озираясь. Он испытывал чувство странной легкости и пустоты, в то время как его тело мгновенно обессилело. И ему больше всего хотелось сейчас остаться здесь и не двигаться, ни о чем не тревожась, наслаждаясь этой блаженной легкостью, обретенной им. Но жизнь, которая еще раз была ему сохранена,- жизнь с ее нуждами, заботами, настоятельными требованиями - вновь уже входила в него. И в перенапряженном сознании Павла медленно поплыли мысли о том, что необходимо позаботиться о раненых, установить связь с командиром батальона, получить боеприпасы, отправить донесение... Совершив еще одно чрезвычайное усилие над собой, Павел встал.

Красноармейцы достигли между тем вершины левого холма, перебегали на соседний, и немногие защитники рубежа поднимались навстречу из своих щелей и нор. Бойцы здоровались, закуривали, расспрашивали друг друга, иные обнимались. А у иных не осталось сил даже подойти к тем, кто их спас сегодня... Павел, встретившись с командиром красноармейцев, прежде всего попросил патронов для своих людей, потом - помощи в эвакуации раненых; капитан, к которому он обратился, неожиданно, в середине разговора, взял обеими руками его руку и с силой крепко потряс...

Выслушав Павла, он, не мешкая, послал в подмогу санитарам нескольких солдат. И раненых понесли, наконец, вниз с холмов, а там по излучине Русалочки к месту, где можно было переправиться на противоположный берег... Анисимов, которого вытащили из его блиндажа, - весь покрытый копотью, черный, с размозженным коленом - то мычал от боли, лежа на носилках, то заговаривал с солдатами, уносившими его.

- Какой части будете? Двести двенадцатый мотострелковый? Вовремя, ребята, поспели!.. А я уж думал, попали мы в вершу... Боезапас кончается, и немец до моей точки дорвался... огонек в щель метнул... Бурлаченко, напарника моего, убило...

Он Силился приподняться, поводя глазами, резко белевшими па измазанном лице.

- Погнали фрица, орлы! - выкрикнул он. - Поспели в крайний срок...

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.