Последние новости
04 дек 2016, 17:43
Девушка погибла в результате сильного наводнения в испанском городе Малага, сообщает...
Поиск



» » » Юрий Бондарев. Накануне битвы


Юрий Бондарев. Накануне битвы

Юрий Бондарев. Накануне битвыБондарев. Накануне битвы

Было серое октябрьское утро. Первый иней солью лежал на распластанных листьях, примерзших к мостовой, по которой в направлении Валовой улицы медленно двигалась колонна грузовиков, дымивших в холодном воздухе. Сквозь завывание моторов прорывались взбудораженные голоса людей, люди шли у бортов машин хаотичной, растянутой толпой, резко выделялись драповые пальто, ватники, теплые ушанки, будто разом наступила ночью жестоким морозом зима.

И эти возбужденные мрачно-озабоченные лица людей, и это свинцовое утро, побеленное инеем, слитный рев, рокот грузовиков, грубые крики, чемоданы, узлы в толпе, низкое пасмурное небо над крышами -- все это впилось тревогой в сонное сознание Владимира, и он подумал, что на улицах началось что-то неудержимое, угрожающее, что уже приходилось видеть ему, когда прорывались из окружения под Можайском. И он тогда бросился к молчавшей тарелке репродуктора, забыто не включенного вчера, воткнул вилку в розетку. Звонкие удары военного марша, бодрые звуки духового оркестра празднично ворвались в комнату, как еще недавно бывало в первомайские утра или ноябрьские дни.

По этот вид бегущей по улице толпы, эти звуки торжественного марша вызвали у него такое внезапное чувство ничем неотвратимой придвинувшейся опасности, что озноб иголочками заколол и стянул кожу на щеках. Он словно наяву увидел немецкие танки, вползавшие на опустевшие окраинные улицы Москвы, и от этого невозможного видения и от тусклого отсвета хмурого, набухшего неба на мокрых крышах, от звуков марша за спиной, топота, криков под окном он замерз и, сжав зубы, стал торопливо одеваться, но тут послышался стук в дверь и голос Ильи из коридора:

- Вольдемар, подъем! Выходи строиться! Взять лопаты! Пошли завтракать, жареная картошка уже на столе! Быс-стро!..

- Заткнись со своим дурацким Вольдемаром! -- сердито огрызнулся Владимир, распахнув дверь.- Видел, что на улице творится?

Видел, видел,- небрежно сказал Илья стоя на пороге, выспавшийся, причесанный после умывания, одетый в шерстяной лыжный свитер, по-спортивному обтягивающий его мускулистую грудь.- Ну и что? Радиоламповый завод, видать, эвакуируется. Идем, позавтракаем и потопаем в военкомат.

На улице их обволокло выхлопными газами колонна грузовиков, вхолостую работая моторами, остановилась длинной вереницей на Лужниковской, задержанная невидимым затором впереди, а люди с выражением мрачной подавленности все скапливались, шли и бежали в направлении Зацепы, и Ильи, не выдержав, наугад крикнул кому то:

- Куда вы?

Но ему не ответил никто,

На Большой Татарской возле настежь раскрытых заводских ворот сходилась, сгущалась, гудела толпа, запруживая мостовую и тротуары, и здесь Владимир с подмывающим нетерпением обратился к сутулому морщинистому человеку в драповом пальто, истово закуривающему под фонарем самокрутку из обрывка газеты:

- Что, эвакуация? Опять?

- А не видишь своими зенками? - ощетинил редкие усики человек в драповом пальто. - Бегут, аж у всех глаза, как автомобильные фары! Видал?

- Да куда они?

- Как - куда? Ты что - Ванек с Пресни? Не знаешь, что немцы фронт прорвали, на Москву прут? Правительство - слыхал где? В Куйбышеве, говорят, вот где!.. Понял?

- Слухи паникерские, дядя! вмешался в разговор Илья.- Кто сказал, что правительство в Куйбышеве? Детских сказочек Корнея Чуковского начитались?

Человек в драповом пальто сплюнул, морщинистое лицо его озлобленно напряглось.

- Ах ты, сукин сын, щенок поросячий, учить меня вздумал? Сказки я тебе говорю? Слухи распускаю? А ты кто такой, что учить рабочий народ хочешь? И тебе за паникера, сосунок безмозглый, все уши пооборву!..

- Напрасно ругаетесь, дядя, - сказал Илья с невозмутимостью и, опасно смеясь прищуренными глазами, молниеносно перехватил руку морщинистого человека, в несдержанном порыве гнева потянувшуюся к его уху, сдавил ее так сильно, что тот охнул, обнажив прокуренные зубы.- А это уж совсем дореволюционные привычки, давно устарело,- договорил разочарованно Илья. - Уши драли в девятнадцатом веке, как известно, и то в купеческих семьях.

- Ах ты, молокосос, молокосос! Да ты что ж - хулюганствуешь! Патрулей позвать? Патрулей?..

- Прощайте, дядя, будьте здоровы! Зовите патрулей. Невозможно было объяснить безудержный гнев этого человека с редкими усиками, по возрасту своему, вероятно, годившегося в отцы, необъяснима была и его попытка «пооборвать уши». Однако они тут же забыли о случайном столкновении, подхваченные ринувшейся к проходной завода толпой, которая тесно, душно собралась и жала со всех сторон напротив раскрытых ворот, как в ожидании каких-то новых сообщений, и вокруг накалялся шум голосом, лица нервно и жадно выискивали, вытягивались туда, где стояли у проходной одетые в ватники рабочие с красными повязками па рукавах. А за воротами был виден пустынный двор, кирпичные здания цехов, легковая «эмка» на асфальтовом пространстве меж корпусов, группка людей около низенького толстого человека в кожаном пальто.

Человек этот как-то зло повернулся, мотнув кожаными полами, торопясь, пошел к проходной в сопровождении группы людей, у ворот остановился, вскинул кулак и, багровея начальственно-суровым круглым лицом, крикнул властным тоном привыкшего распоряжаться человека: «А при щи рабочие!» -и мгновенно по толпе пробежал зыбью стихающий шепоток: «Директор, директор...» - и люди зашевелил ист., плотнее придвигаясь к воротам, ища взглядом с возникшей надеждой кожаное пальто и этот возбужденно взлетавший для удара по воздуху маленький кулачок.

- Товарищи рабочие! Всем вам ясно, что немецко-фашистские орды подошли к стенам столицы, положение чрезвычайно серьезное! Дело идет о жизни и смерти Советской власти, о нашей с вами жизни и смерти! Враг под Можайском и Малоярославцем! Поэтому я призываю вас к железной дисциплине, к бдительности и решительной борьбе против паникеров, дезертиров и шептунов, которые изнутри подрывают нашу стойкость, Сеют неуверенность, малодушие в наших рядах!

Ну, хватит ерунду!..-одернул Владимир, не слушая  Илью и не видя над плечами и спинами сгрудившихся людей твердью кулачок, разрубающий воздух вместе с обрывистыми словам и:

...должны приступить к формированию коммунистических и рабочих рот и батальонов!.. Наступила пора... тяжелых испытаний дли всех нас!..

Его последние слова дошли до них издали - они наконец продрались через скопление людей у заводских ворот, толпа и гул и ее дыхание остались позади, и теперь улица до перекрестка странно опустела, липы повсюду стояли черные, и листья, впаянные в стеклянный ледок, темнели на мостовой. Но безлюдье этой улицы с ее тихими домами и деревянными заборами затихших замоскворецких диорикон и только что физически ощущаемое напряжение толпы почему-то возбудили у обоих острое чувство решенной перемены в их жизни, и они переглянулись, Илья толкнул Владимира локтем:

- Понял?

- Понял.

Во дворе райвоенкомата было людно, шумно, везде толпились под тополями парни в новеньких ватниках, осенних городских пальтишках, везде курили, негромко переговаривались, иные сидели на ступеньках грязного, обшарпанного крыльца, иные притоптывали по асфальту замерзшие в летних ботинках ногами, иные хмуро читали приказы и распоряжения коменданта города Москвы, наклеенные на доске рядом с газетой «Правда», где резко бросался в глаза крупный заголовок: «Враг продолжает наступать!»

 Почти все, кто был в этом дворике, прибыли сюда согласно полученным мобилизационным повесткам, и все ждали вызова своей очереди в комнату двадцать шестую, на втором этаже, к майору Хмельницкому, как выяснил Илья, а выяснив, предложил план действия в обход «дуриковской толкучки», которую до вечера не перестоишь, план простой, верный, исполненный дерзости: подняться на второй этаж к комнате двадцать шестой, здесь сказать стоящим у двери, что добровольцев записывают вне очереди, и таким образом пройти в таинственную комнату к майору Хмельницкому.

Задуманный план удался необычайно легко, но, когда вошли и заявили без подготовки, что оба хотят записаться добровольцами в армию, грузный лысый майор, прочно разместившийся за столом рядом с юным остроносеньким лейтенантом, медлительно возвел пустынные от бессонницы глаза, смотрел слепо поверх их голов, а лейтенант, рывшийся ловкими девичьими пальцами в куче папок, прекратил бумажную работу и радостно показал чистые смеющиеся зубы, как бы встретив давних сообщников.

- Вот, товарищ майор,- сказал он школьным мальчишеским голосом. - Слышали?

- Ясно, - ворчливо ответил майор и, не меняя выражения глаз, спросил Илью: - Сколько?

- Что, товарищ майор?

- Сколько годков от роду, спрашиваю? И какого месяца? Только не врать, по документам проверю. Ну, отвечай. Точно, коротко и без загибона. Ясно?

- Семнадцать. Родился десятого мая.

- Ясно. Не соврал,- с одобрительным равнодушием проговорил майор и сонно посмотрел поверх лба Владимира.- Ну, а тебе? Тоже семнадцать? Или шестнадцать?

Кет, семнадцать,-сказал обиженно Владимир.-Родился а а шусте. А почему вы подумали, что шестнадцать?

- Идите-ка по домам, ребятишки. А лучше - уезжайте, пацаны, из Москвы. Подальше. Вот вам мой совет.

Лысый майор утомленно пощупал свой седеющий, тщательно подстриженный висок и насупился (наверное, болела голова), а остроносый лейтенант, уже не показывая одобрительно смеющиеся зубы, силился за спиной майора украдкой что-то объяснить мимикой юного пунцового лица и возводил глаза к потолку до того мгновения, пока майор не оборвал эти тайные знаки:

- Лейтенант Гулькин, не жестикулируйте глазами и не дышите мне в затылок, зовите следующих, с повестками!

- Подождите! - заторопился Владимир, охваченный горячим сопротивлением против равнодушия лысого майора.- Мы были на окопах под Можайском, товарищ майор, и... вернулись, чтобы пойти в армию. Мы не хотим эвакуироваться.

- Аха-ха, ребятушки, братцы солдатушки! - майор прикрыл ладонью рот и так судорожно зевнул, что выступили слезы на красных веках, затем проговорил с коротким выдохом: - Ох и дурь у вас молодецкая в пустых головках, все песни поете, соловьи вы бесхвостые! Сводку Совинформбюро сегодняшнюю слышали? Знаете, что немцы под самой Москвой? Соображаете, что положение на Западном фронте серьезно ухудшилось? Что вы мне голову морочите?

Куда я вас возьму до сроку, скажите вы мне на милость, пацаны замоскворецкие? В добровольцы разрешено зачислять людей в возрасте от восемнадцати до пятидесяти. Вам-то восемнадцать через целый годочек будет! Годо-очек! - протянул он, и его помятое, невыспавшееся лицо выразило безмерную скуку. Чапаев небоек из башки у вас не выходит? Тачанки, сабли и прочие игрушки побрякушки!

Нет, товарищ майор, самолюбиво вмешался Илья.-Это уж мы знаем: против танка в трусиках не попрешь...

Подпевала и хода-атай ты у меня, орел, летать тебе негде, прервал майор раздраженно. Небось сам рвануть куда повеселей задумал! Дети вы дети, в чердаках ветер гуляет, хоть вы и дубины на вид здоровые, одной минутой живете. Ну ладно, совет и слова вас не научат, жизнь вас научит. И не враз, а всю задницу исклюет, тогда и поймете, почем нюх табаку! В артучилище, значит? Раньше призывного сроку? Вместо эвакуации? - спросил со скучной злостью майор, тяжелые морщины набрякли, Обвисли мешочками под его непроспанными, все понимающими Глазами, и, увидев радостное просветление на лицах Владимира

и Ильи, насупил брови, скомандовал голосом веской значительности: - Лейтенант Гулькин, запишите адреса! Через пару деньков вызовем, если все на своих местах останется и если не передумаете!

Они вышли из военкомата, испытывая счастливое возбуждение людей, которым могло не повезти и неслыханно повезло, и в этом везении была не случайность, а благосклонная судьба, завершение их прежней жизни и начало новой, серьезной, веселой, ожидаемой...

- Ну, если бы не лейтенант, псе пропало бы! - воскликнул взволнованно Владимир.- Этот сухарь майор и разговаривать бы не стал! Эвакуироваться, и вое!

- А дятел - парень ничего, поддержал Илья, не без удовольствия закуривая на улице. Но мордашке-то слабак, манная кашка, маменькин сынок, а па деле псе как надо соображает. Слушай, Вольдемар, есть предложение, с, добродушной развязностью заговорил он, удовлетворенно оглядываясь на двухэтажное облупленное здание райвоенкомата за сквозными тополями во дворике.-Дома делать пенею Пошатаемся но Москве, поглядим, авось кое-что прояснится Подзаправимся где-нибудь в забегаловке.

- Кажется, я тебе давно сказал пошел на фиг со своим Вольдемаром. Где ты и когда вычитал какого-то идиотского Вольдемара?

- Ну, ладно брыкаться! Любя я, Володька, любя.

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.