Последние новости
05 дек 2016, 21:32
Приближается конец 2016 года, время подводить его итоги. Основным показателям финансового...
Поиск

» » » Накануне битвы. Великая Отечественная война


Накануне битвы. Великая Отечественная война

Накануне битвы. Великая Отечественная войнаВеликая Отечественная война

Глыбообразный споткнулся на слове, выкатил кровяные глаза на дверь кухни, распахнувшуюся с треском, откуда из-за толстой засаленной портьеры выскочил пожилой испуганный официант в грязном переднике, задохнувшийся криком, напрягая жилы на шее:

- Граждане! Воздушная тревога! Граждане! Тревога!.. Чего, чего? Зачем так кричишь несуразно? - послышались вокруг голоса. - По радио передавали? Или причудилось?

Шум говора начал постепенно стихать в подвальчике, головы поворачивались к пожилому официанту, затем произошло быстрое движение у входной двери, несколько человек один за другим выскользнуло наружу, суматошно затопали бегущие ноги по каменным ступеням вверх, промелькнули по тротуару мимо окон, и кто-то за соседним столом с опаской сказал:

- Вот дурье! Куда от смерти бежать-то?

- В метро Арбатское кинулись ребятки.

- Как они часто налетать стали. Впрочем - от Можайска «юнкерсам» несколько минут лету! С Можайского аэродрома и летают.

- А здесь не хуже твоего метро! Глянь, потолок бетонный, как в бомбоубежище! Ничого! Вы-ыдержит!

- Какую! Пятикилограммовую или тонную? Остряк, спина в ракушках!

- А на кой, скажи, убегать? Можно и компанией культурно пересидеть. Хуже смерти ничего не будет!

- Эх, бегать по тревогам остохренело!

- Что ж делать будем? Сидеть?

- Ты чего стоишь, как стеклянный? - озверело закричал из угла подвала на официанта, который с худым, обросшим щетиной лицом растерянно озирался на столы.- А ну, неси свой шашлык, жареную подметку, пока всех нас не разбомбило! Давай бегом!

И официант попятился к кухонной двери, для чего-то вытирая пляшущие руки о несвежий передник, спиной запутался в портьере, стал снующими локтями отбиваться от нее, прорываясь на кухню под нервный и подстегивающий хохоток за столами. Илья снисходительно сказал:

Трусишка зайка серенький...- И тут же крикнул вслед официанту с негодованием: - Послушайте, товарищ, мы подыхаем с, голоду! Сколько можно ждать?

- На каких таких основаниях разоряешься? Зачем голос подымаешь, вроде как взрослый? - в сердцах одернул его глыбообразный.- Это он трусишка? Да у него, может, детей мал мала меньше? Все герои, когда на морде пол-уса выросло. Легко грудь выставлять, когда за спиной пустенько - ни жены, ни детей! Ну, мальцы, мальцы! Нюхали вы, что такое семью прокормить? Геройство у вас в башках? Война навроде игрушки! Вот как игрушечки противотанковые делать по тринадцать часов! - Он показал Илье большую, покрытую буграми коричневых мозолей правую ладонь, договорил: - Вот этой бы кувалдой бухгалтеру всю шею пообломал! Так что, герои, здесь подвиги совершать будете? Или в метро, по-умному?

- Умираем с голоду,-сказал Владимир, преодолевая молчание Ильи.

- А что? Я поел, пузо трещит,-деловито заявил белобрысый Ваня.- Мне ваша кумпания не очень подходит. В метре хоть погреюсь. А в подвале - закоченеешь, не топят.

- Айда, сопляк!

В следующую минуту стаканы на столе подпрыгнули, расплескивая вино, задребезжали тарелки: под окнами и, казалось, в двух метрах за дверью бешено зачастили, зазвенели, оглушающе захлопали удары зенитных орудий, металлически отрывисто, торопливо забили пулеметные установки. По сейчас, же обвальным громовым раскатом толкнуло, закачало землю, электрический свет в подвале сник и погас. С отпотелого потолка дождевой дробью посыпались крупные капли, зашлепала по столам штукатурка, кто-то сдавленно сказал: «На Кремль... сейчас, еще бросит...» - и все замерли. 

А над головами маятниками качались на шнурах погасшие лампы, и лица, ставшие известковыми, недвижно застыли, подпитые к потолку. Потом лица начали покрываться мутным жирным блеском, в ужасе ожидая внезапного развержения его бетонной плоти, пробитой упавшим с неба железным и смертельным бревном многотонной бомбы.

Владимир почувствовал мерзкое потягивание в животе, уже испытанное во время бомбежки на перенраве под Можайском, но это еще было алчное любопытство к самому себе, к выражению чужих глаз, к смертному ожиданию в многолюдности подвала («пет, нет, ничего опасного не произойдет сейчас, не должно произойти»), и, угнетаемый неприязнью к этому кислому запаху нечистой одежды скученных людей, к жирному поту на их лицах, к запаху предсмертного ужаса, он взглянул на Илью и прокричал ему, отчаянно веселея от собственной решимости:

- Пойдем! Посмотрим на улице!

Илья, вытаскивая вилкой из стакана с вином кусочек штукатурки, ответил готовым к действию взглядом, незамедлительно отсчитал трешками деньги, поискал глазами пожилого официанта, однако не нашел его, сунул деньги под край дребезжащей тарелки с недоеденным шашлыком и, подымаясь, сказал притворным голосом балаганного шутовства:

- Граждане уважаемые, по теории вероятности, бомба сюда не попадет! Доедайте свои шашлыки спокойно!

Несколько испуганных окликов рванулось им вслед от крайних столов: «Эй, пацаны! Назад!» А когда открыли тяжелую подвальную дверь и перешагнули порог, оглушенные грохотом зенитного огня, беглой стрельбой близких орудий, захлебывающимся стуком крупнокалиберных пулеметов, тугими хлопками воздушных разрывов, они сразу же натолкнулись здесь, за порогом, на человека в пальто, с красной повязкой дежурного, который выглядывал из-под железного навеса, задирая голову, прижмуриваясь, как при ослепительном свете.

- Что? Нельзя! Куда-а? - закричал человек, оскаливая зубы, и оттолкнул их к дверям.- А ну, здесь стойте! Туда нельзя, нельзя! Не видите - центр бомбит! Пропустили его, заразу!

Отсюда, из-под навеса, они видели часть улицы, голые тополя за каменной оградой, видели часть неба над крышами, повсюду

изрытого черными и снежно-белыми пробоинами в тучах, частым звездообразным сверканием, и везде как будто сыпалась в высотах морозная изморозь, лопаясь дымами, разбрызгиваясь рваным огнем, и все, что отсюда было видно наверху, было прошито в разных направлениях трассами зенитных пулеметов, которые сходились, рассыпались веером, отталкивались, скрещивались, шагали к небу, щупая где-то посреди распадающихся звезд и комет невидимую цель.

Бесконечные пунктиры трасс стремительно уносились с земли, пронзали первые этажи туч и дальше уплывали такими медленными рубиновыми огоньками в небесных высотах, что невозможно было оторваться от запредельных подвижных огненных конусов, от этой зловещей и неестественной иллюминации над городом. И, заглушённый треском, звоном, грохотом неистового фейерверка, чужой булькающий звук едва пробивался оттуда, нес в поднебесье тугую железную тяжесть, выделяясь угрожающим присутствием среди этого обезумелого и оглушительного ликования звездного дождя, вспышек, уплывающего за пределы пунктирного света.

И хотя слева распространялось меж дальних крыш бледно-лиловое зарево, хотя там горело небо и снизу все сильнее набухало сочной багровостью, Владимир не испытывал выворачивающего душу страха, точно бы веря в свое бессмертие и бессмертие людей, и чувствовал, как вся эта зловещая красота, разыгравшаяся скачками, параболами, пульсированием светового хаоса, странно завораживала его.

Было удивительно и то, что позднее, на фронте, сполна познав утраты, случайность и липкий страх, он порой ночным затишьем, поверяя часовых, вставал лицом к зареву, залившему горизонт, подолгу смотрел на него, как смотрят на закат, и в том зареве был мир, тихие сумерки, запах акации...

Тогда, в Москве, Владимир не знал и не задумывался, откуда шла эта неведомая власть над ним - из глубин инстинктов или из бездны биологической защиты, не позволяющей до срока осмысливать возможность собственной беды и собственной гибели в беде и смерти другого, но его переполняло ощущение победного и вместе с тем веселого буйства зенитного огня, и он возбужденно Сказал Илье:

Черт возьми, вот красотища-то!

Нда,-неопределенно сказал Илья, глядя вверх на железный навес, по которому дробно стучало, скребло и корябало.- Осенний карнавал в парке культуры и отдыха. Только смотри, какие красивые штуки с неба сыпятся! - И он подхватил со ступеньки длинный осколок зенитного снаряда, зазубренный кусочек серого металла, упавший сюда с покатого навеса.- А знаешь, Володька, угодит такая штучка с верхотуры на голову, укокошить может дуриком. Вот тебе и получится: от своего осколка пострадал.

Владимир потрогал и пощупал осколочек, еще не потерявший тепло, заостренными краями колющий пальцы, осмотрел его с интересом человека, нашедшего крупицу космического тела, сказал не без сожаления:

- Зениток много, но почему не собьют пи одного?

- А тебе, парень приятной наружности, никак невдомек, что значит сбить «юнкере»...

Дежурный, не досказав фразу, вскинул глаза к небу, точно молитвенно вслушиваясь взглядом в неутихающее над головой безумие, а там, откуда-то из невидимых, воздушных тоннелей, из закоулков высот сорвался и на всей скорости отвесно помчался к земле трамвай, стал падать все вниз и вниз по сумасшедше визжащим рельсам, так пронзительно впиваясь в воздух этим визгом, скрежетом, воющим звуком гигантского металлического тела, что острая жаркая боль сверлилась в уши от накрывшего землю дикого звука.

Отвесные рельсы оборвались над крышами - трамвай, уже кувыркаясь, несся к земле, без скрежета колес по рельсам, железный визг достиг предельного неистовства.  Потом огромное,

тяжкое глухо ударило в землю, затрясло ощутимым колебанием цементный пол под навесом подвала, и ураганный грохот позади домов землетрясением качнул улицу. Разрыв ослепил вылетом огненного смерча, поблизости зазвенели, разбиваясь, стекла. Ветер поднял в воздух жестяные листья, клочки афиш, обрывки газет с мостовой,-дохнуло железистым нутряным теплом, как будто земля разверзлась вокруг Арбата.

И Владимир, отброшенный сотрясением пола к ступеням, увидел пустынный ужас а обмершем взгляде дежурного, бледное, злое лицо Ильи, обращенное на стену соседнего дома, что наискосок расползалась, разрезалась зигзагом трещины, обнажившей за штукатуркой фасада красную утробу кирпича, откуда струйками сыпалась пыль.

- Ну-у, лупанул! - сказал громко Илья и глянул на Владимира несмеющимися глазами.- Сюда б угодил, пыль от нас осталась бы...

- Не угодил,- насильно выговорил Владимир, намереваясь ответить Илье невозмутимым тоном, но вмиг исчезло зрелищное возбуждение, созданное зенитным огнем, не помешавшим немецкому самолету сбросить на центр города что-то гигантски чудовищное, прокатившееся землетрясением по всем окрестным улицам.

- Собьют гада или нет? - сказал Илья и выругался.- Куда они стреляют, дундуки?

- Тонную... кинул. В Кремль метил, а левее попал... в жилой...- шепотом сообщил дежурный, и подбородок его прыгал, и во взгляде не вытаивало окостенение ужаса, а зарево за крыши расширялось, разрасталось, огрузшие тучи багрово кипели, снизу зажженные огнем большого пожара.

- Неужели не собьют? - сказал мстительно Владимир.- Да что же?.. Почему?

А все небо по-прежнему гремело, грозно сверкало осколками, пронзалось трассами, прошивалось пулями, все изорванное гремящим металлом, сквозь который невозможно было прорваться. Но еле угадываемый булькающий гул бомбардировщика освобожденно удалялся, тихонько сползал в этом небесном, раскаленном железном мешке. И явственное представление небесного мешка, забитого от земли до зенита пулеметными очередями, осколками снарядов, в горячей гуще которых отдалялось бульканье неуязвимого самолета, потом долго преследовало Владимира.

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.