Последние новости
04 дек 2016, 21:59
Все ближе и ближе веселый праздник – Новый год. Понемногу начинают продавать...
Поиск

» » » Миколас Слуцкис. Рассказ о войне: Живите!


Миколас Слуцкис. Рассказ о войне: Живите!

Миколас Слуцкис. Рассказ о войне: Живите!Слуцкис. Рассказ о войне

По рельсам умчался поезд, быстрый как стрела. Не оставил за собой ни копоти, ни дымка. Чистый воздух напоен лесными смолами и придорожным чебрецом. Словно и не было громыхания и стука железных колес - только поблескивают под вечереющим солнцем раскаленные рельсы.

А я все еще слышу этот пронесшийся мимо экспресс, в ушах стоит его оглушительный гул. Но нет, на склоне спокойного летнего дня я слышу не ого, а те тысячи поездов, которые днем и ночью грохотали но бесконечным дорогам вой......     

Хрипело небо, содрогалась земля, и полз острый запах железа, порохового дыма, израненного бомбами чернозема. Из тысячи эшелонов, нескончаемым потоком захлестнувших стальные колеи, большие вокзалы и безымянные полустанки, выплывает один. Он катится со стоном и скрипом, так тяжело, словно это стонет усталая грудь. И кажется - прямо передо мной карабкаются в гору утыканные березками облинялые вагоны, и глаза разъедает от паровозного дыма, а может быть, и от набежавшей слезы. Вот я вижу и тот вагон, ничем не отличающийся от других своих собратьев,- разве тем, что стенки его изрешечены осколками,- вагон, который вечно будет стучать железными колесами в моем сердце.

И ясно-ясно, словно я опять скрючился на дощатых нарах, слышу:

- Жи-ви-те!

О, как нам хотелось жить! Мы были юны, очень юны и думать не думали о смерти. Просто жаждали дышать - если уж не запахами сосен и цветов, то хотя бы бензинным перегаром. Упав ничком перед пикирующим самолетом, мы стремились снова подняться и, когда стихнут взрывы, ощутить твердую почву под ногами, соленый нот на лице, хрустящий песок на зубах. Как хорошо почувствовать на влажном виске живительное дуновение ветра, как отрадно, поглядывая на грозно нависшее небо, мечтать о закате, о сумраке, который укроет и от зноя и от вражеских истребителей со свастикой! Только бы не остаться лежать во рву, когда все другие встанут, не распластаться, как эта перешибленная березка, которой не суждено уже шелестеть, только бы не окропить своей кровью ненасытный песок военной дороги...

О, как нам хотелось жить! Сотни километров брели мы от Паланги и повсюду видели страшную жатву смерти: солдата с посиневшим лицом, который и мертвый не расставался с винтовкой; мать с трупиком младенца; лошадь, раздувшуюся, как гора.

Окровавленными, истерзанными ногами, падая и вставая, умирая от жажды и слизывая росу с листвы, мы рвались к жизни, а она соблазнительно маячила сквозь густой дым пожарищ мечтательными лентами лесов, красными кровлями латвийских местечек и проносившимися вдалеке поездами.

Сладкой музыкой звучал для нас всякий звук, напоминавший пронзительный голос локомотива, но семафоры маленьких станций указывали путь разве что самолетам, а паровозы, будто им наскучило все пыхтеть да пыхтеть, лежали опрокинутые, еще более беспомощные, чем пешие путники. Где-то, видимо, на крупном узле, выстраивались эшелоны, будто улетающие птицы, тоскливыми криками прощаясь с теми, кто отстал и затерялся в покинутом войсками пространстве. Мы слышали эти невеселые призывы и, словно слепцы, цепляющиеся за тонкую солнечную нить, брели вперед, пока не подошли к большому городу.

Прямо перед нами был обширный вокзал со стеклянной крышей перрона, которая звенела, как сотня струн, всякий раз, когда на бреющем полете проносились наши или вражеские боевые машины. Невдалеке хлопали зенитки, и вместе с осколками снарядов сверху сыпались стекла, разбрызгиваемые льдистыми струйками. Сновали военные, вооруженные пулеметами, увешанные гранатами; в распахнутом на все четыре стороны ресторане раздавались бесплатные обеды беженцам, но пути уже опустели. Единственный эшелон, укрыв голову под хрупкой крышей с остатками стекла, растянув свое длинное туловище до самого семафора, готовился к отправлению. Какая-то диковинная машина позади него остервенело раскапывала колею, срывая рельсы, раскидывая шпалы. И мы поняли: сейчас отойдет последний эшелон!

Последний эшелон - последняя наша надежда... Спотыкаясь о шпалы, перепрыгивая через лужи битого стекла, мы пустились к поезду, несколько раз обежали кругом весь эшелон, бросаясь от вагона к вагону,- негде яблоку упасть! Клокотал битком набитый состав, а нас было немало - двадцать ребят из расстрелянного немцами пионерлагеря. От жары и тесноты падали в обморок женщины, ревели дети, бредили больные, и люди печально покачивали головами, не в силах нам помочь. Какой-то пожилой мужчина сунул нашим ребятам буханку хлеба, какая-то сердобольная женщина дала кружок колбасы. Но мы не хотели ничего - только уцепиться за поезд и ждать, пока не завертятся железные колеса...

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.