Последние новости
11 дек 2016, 01:40
Дом на Намыве в Белой Калитве по ул. Светлая, 6 давно признан аварийным. Стена первого...
Поиск

» » » В. Полторацкий: Идем на запад


В. Полторацкий: Идем на запад

Из записок военного корреспондента

ТАНКИ ВЫХОДЯТ К КАРПАТАМ
В. Полторацкий: Идем на западВ феврале 1944 года войска 1-го Украинского фронта после зимних упорных боев под Житомиром и Корсунь-Шевченковским правым крылом продвинулись далеко на Волынь и овладели городами Луцк, Ровно, Здолбунов.

В Ровно находилась резиденция гитлеровского наместника во временно оккупированных областях Украины рейхскомиссара Эриха Коха, стяжавшего недобрую известность массовыми убийствами и грабежами.

Мы четверо военных корреспондентов — Л. Первомайский, Е. Кригер, П. Трошкин и я — оказались в Ровно сразу же после освобождения города от фашистских захватчиков. Там пришлось нам заночевать. Для ночлега облюбовали канцелярию рейхскомиссара. Кригер устроился на диване, Первомайский прикорнул в глубоком кожаном кресле, а я и Трошкин — на широком письменном столе. За день в дороге мы изрядно устали и все-таки долго в ту ночь не могли уснуть: не часто случается спать на письменном столе палача...

На рассвете, выйдя из канцелярии, мы увидели возле соседнего деревянного флигеля странных людей в цивильной одежде, но с автоматами и связками гранат, висящими на соясе почти у каждого. Обратившись к одному из них, спросили — кто такие? Спрошенный назвал себя Струтинским и объяснил, что во флигеле разместилась часть партизанского отряда, действовавшего в здешних лесах.

Лишь после войны я узнал, что это были люди из отряда Героя Советского Союза Д. Н. Медведева, в составе которого сражался знаменитый советский разведчик Николай Кузнецов. Много позже я узнал и о том, что партизан Струтинский участвовал в смелых операциях, проводимых Н. Кузнецовым, а узнав, пожалел, что тогда, в 1944 году, как-то не придал значения этой встрече: ну, партизаны и партизаны, поговорили и разошлись. К тому же мы торопились побеседовать с генералом Пуховым, войска которого брали Ровно.

Получив необходимую информацию у генерала, встретившись с участниками боев, мы поспешили на узел связи в Житомир. Передали корреспонденцию для  «Известий», потом метнулись под Корсунь-Шевченковский, где войска 1-го Украинского фронта во взаимодействии с войсками маршала Конева добивали окруженную вражескую группировку. Под Ровно вернулись только в конце февраля, и тут дошла до нас печальная весть: тяжело ранен командующий нашим фронтом генерал армии II. Ф. Ватутин.

Он ездил в войска 60-й армии, действовавшей в соседстве с армией Пухова. И вот 2 февраля на той дороге, по которой мы ехали накануне, машину командующего обстреляли диверсанты-бандеровцы. Н. Ф. Ватутина доставили в госпиталь, но снасти командующего не удалось. После мучительных страданий он умер. Между тем па фронте шла подготовка крупной операции. Осуществил ее уже новый командующий — маршал Г. К. Жуков.

Пользуясь тем, что продвинувшиеся далеко вперед армии правоте» крыла нашего фронта нависли над немецко-фашистской группировкой, находившейся в Подолии, командование 1-го Украинского фронта решило повернуть армии правого фланга на юг, ударом на Терноноль — Черновицы рассечь и уничтожить группировку противника. Эта операция началась в самое трудное время в пору весенней распутицы. Решающая роль в наступлении принадлежала 1-й гвардейской танковой армии генерала Катукова.

Распутица сломала дороги Подолии. Грузовики сердито рычали, застряв в раскисшем густом черноземе. Пехота месила разбитыми сапогами тяжелую грязь. Движение войск замедлилось. Но армия Катукова неотвратимо продвигалась вперед, сокрушая узлы обороны противника. В конце марта танкисты овладели Чериовицами и повернули на Коломыю, в предгорья Карпат.

...Танки шли по шоссе, вдоль которого рос колючий кустарник. Вдали вставали горбатые горы. Горы казались синими и как бы приподнятыми на воздух. Направо от дороги, среди серых н розоватых камней, пенясь и клокоча, шумела быстрая речка.

Па танках, среди ящиков, железных бачков и канатов сидели солдаты. Командир саперного взвода Егор Крашенинников стоял, уцепившись за железные поручни башни. Мимо него бежали кусты ежевики, сизые глыбы камней, мелькали в стороне соломенные, а изредка и черепичные крыши домиков. Выплыла и скрылась за поворотом голубая деревянная колокольня. Снега здесь почти уже не было. Только в одном месте встретилась совсем серебряная поляна. Но и то был не снег, а подснежники, маленькие белые цветы, густо высыпавшие навстречу весеннему солнцу.

Чувство необыкновенной приподнятости испытывал Егор Крашенинников.   Первопричиною   этого   чувства   было, пожалуй, стремительное движение, ветер, бьющий в лицо, и вид синих гор, к которым пришел он, русский солдат, от самой матушки-Волги. Несколько дней назад взвод Крашенинникова вместе с другими саперами и пехотинцами был погружен на танки и бронетранспортеры, устремившиеся за линию вражеской обороны, прорванную головным отрядом.

Выйдя за эту линию, они занимали местечки и города, пересекали разлившиеся весенние реки. На одной переправе Крашенинникову со своими саперами пришлось четыре часа подряд работать по пояс в леденящей воде, а когда переправа была построена, их атаковали немецкие танки и батальон венгерской пехоты. Саперы вместе с другими солдатами завязали тяжелый бой, а отбросив противника, пошли дальше, не помышляя об отдыхе.

За ними тянулся след разбитых повозок, сожженных машин, раздавленных орудий, отмеченных белыми крестами гитлеровской армии. Они захватывали склады, обозы с военным имуществом, но у них не было времени даже разобраться в том, что и сколько они захватили. Трофеи подсчитывали другие, кто шел сзади них, во втором эшелоне, а они торопились вперед.

Противник яростно огрызался, но танки не останавливались, даже если встречали небольшие опорные пункты врага. Они обходили их, шли дальше и только у крупных узлов вражеской обороны завязывали бой.

В усадьбу, обсаженную старыми вязами, они ворвались внезапно. Солдаты спрыгнули с танков и побежали за ограду, заметив там фашистов. Нескольких уложили тут же, а большинство взяли в плен. Пленных пересчитали и отправили в тыл под охраною автоматчиков.

Пленные были венгры. Один из них вышел вперед и, указав на ефрейтора, взятого Крашенинниковым, сказал:

— Убейте его, это немец, эсэс.
— Черт с ним, мы пленных не убиваем,—ответил командир.

Венгры смотрели на фашиста глазами, полными ненависти. В маленьком городке, куда вошли с боем, танк, на котором ехал Егор Крашенинников, задержался, чтобы похоронить убитого лейтенанта. Солдаты стояли вокруг могилы с непокрытыми головами. Тут же собрались испуганные и печальные женщины. Они положили на свежий холмик зеленые еловые ветки и красную ленту.

Молодая высокая украинка в черном платке, стоявшая рядом с Егором, держа на руках ребенка, обернулась к Крашенинникову:

— Тяжело будет матери этого русского офицера. Но если бы вы не прогнали фашистов, сколько матерей были бы здесь несчастными. Немцы стали убивать наших детей. У моей соседки убили десятилетнего мальчика...
Над могилой прогремел прощальный салют.

К машине! — приказал командир. Солдаты оглянулись на последний приют лейтенанта, и танк, тяжело урча, пошел дальше. В селах, куда врывались они, растаптывая фашистов, их как сыновей встречали гуцулки. Выносили им хлеб с тмином, печеные яйца или глечики с молоком.
— Нам скоромное нельзя, сейчас великий пост, — пошутил однажды Крашенинников.

Пожилая гуцулка строго ответила:
— Вы на такое дело идете, что матерь божья простит вам.

 

Танки были уже далеко от исходного рубежа, прошли такой большой путь, что горючее в баках и запасных бачках было полностью израсходовано. Но на рассвете у опушки букового леса, где пришлось остановиться, самолеты сбросили железные бочки с горючим. Вочки спускались на парашютах. Танкисты подбирали их, заправляли машины.

Снова гудели моторы, и танки шли дальше, беря теперь все правей. В дымке весеннего утра вставали перед ними синие горы. Велесый влажный туман закрывал вершины Карпат.
Танковый батальон с приданным ему десантом автоматчиков и саперов, в который входил и взвод Крашенинникова, получил боевой приказ выйти в тыл опорного пункта врага в предгорьях Карпат и перерезать противнику пути отступления.

Машины рванулись по шоссе, обросшему по бокам колючим кустарником. Вдруг за поворотом дороги раздался грохот и треск. В лицо ударило красное пламя.
Фашисты!
Спешившиеся десантники рассыпались по обе стороны шоссе. Тапки, приняв боевой порядок, открыли огонь. Тяжелые броневые машины гудели, содрогаясь после каждого выстрела. Черные клубы дыма и вихри бурой земли поднимаются к небу.

Крашенинников видит немецкую пушку. Орудие стоит за камнями у самой реки. Он видит вспышки огня после выстрелов. И сапер решает подползти сбоку и забросать расчет пушки гранатами. Он устремляется вперед, перебегая от камня к камню, припадая за кустиками, вновь поднимаясь. Человек десять поспевают за ним.

Немцы стреляют по ним из пулемета. Пули, с визгом ударяясь о камни, высекают искры. Но какое-то удивительное спокойствие охватывает Крашенинникова. Он почему-то уверен, что с ним ничего не случится, что вражеская пуля минует его.

Вот уже рядом пушка. Сбоку от Крашенинникова резко бьет   пулемет.   Это   грузин   Баладзе стреляет по вражеским артиллеристам. Крашенинников дергает за кольцо гранаты и, приподнявшись над камнем, бросает ее.

Гитлеровцы бегут от нушки, но пули подкашивают их.

— Снаряды есть? — кричит Крашенинников, остановившись у захваченного орудии.
— Есть!
— Подавай...

Солдаты развертывают пушку и прямой наводкой бьют по врагу. С другой стороны немцев поджимают танкисты. Противник отходит. Крашенинников карабкается на танк и снова мчится навстречу упругому ветру. Сбоку от дороги, в кустарнике, лежат убитые фашисты. Один упал поперек кювета. Через него перекатываются мутные потоки весенней воды, сбегающей с гор.

Ночуют танкисты и десантники в маленькой кузне у развилки дорог. Вперед ушла боевая разведка. Сторожевое охранение метрах в трехстах залегло впереди. Оттуда изредка доносится прерывистый, глухой говорок пулемета.

Над крышей кузни шумят косматые ели, внизу, не умолкая, бормочет река. В старом горне золотым жаром светятся угли. На толстом обрубке дерева сидит старик в дубленом кожушке и в черной бараньей шапке. Всю ночь сосет он длинную изогнутую трубку, угощаясь солдатским табачком.

Старик рассказывает танкистам о здешних местах, об удивительных гуцульских селах — Косове, Жабье, где девушки вышивают сорочки невиданными тончайшими узорами, где сухое буковое дерево в руках искусных резчиков превращается в сказку. Потом он хмурит брови и говорит о том, как вешали немцы евреев в Станиславе, как расстреливали горняков в Дрогобыче.

— Были и среди наших такие злыдни, что предались Гитлеру,— нахмурившись, рассказывает старый кузнец.— Были, проклятые. Германы создали из них эсэсовскую дивизию «Галиччину». По то не гуцулы — бандеровская блевотина. Вот кто они. И на людском, и на божьем суде не будет им прощенья.

Старик называет солдат детьми. Он — гуцул. А они — кто с Кавказа, кто с Волги, кто из Сибири. Егор Крашенинников из Подмосковья, со станции Петушки. Все равно это одно племя по духу, по сердцу...

Утром батальон получил задачу выйти на новый рубеж. Все зашевелилось, пришло в движение. За кузней шла заправка машин. Егор Крашенинников зорким, внимательным глазом окинул свой взвод, сказал:
— Пошли,- и первым зашагал туда, где, изготовившись к решительному  броску  вперед,  уже  гудели  моторами грозные  «тридцатьчетверки».

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.