Последние новости
04 дек 2016, 21:59
Все ближе и ближе веселый праздник – Новый год. Понемногу начинают продавать...
Поиск



Лурел Михале: Гриша

Лурел Михале: ГришаКаждый раз, когда мне доводится бывать под вечер в поле, я растягиваюсь на земле лицом к небу и слежу, как на созревающие нивы опускаются сумерки. Заволакивая горизонт, незаметно подкрадывается темнота. Далеко в небе одна за другой появляются звезды. Где-то поблизости, в хлебах, вдруг застрекочет кузнечик, а из клевера послышится звонкая песня перепела.

Сухо протарахтит в сторону села телега, постепенно затихнет цокот копыт лошади. На землю опускается ночная тишина. И тогда ощущаешь, как погружается в молчание охваченная сном природа. Утихает ветерок, а вместе с ним умолкает и мечтательный шелест колосьев. В воздухе стоит сладковатый запах созревающих хлебов. Кажется, что время остановилось. И слышится лишь бесконечный шепот нивы да теплое дыхание земли. В душе, более чем когда-либо, пробуждается радость, любовь к жизни. И всегда в такие мгновения я вспоминаю о Грише.

Десять лет прошло с тех пор, а кажется, все это было вчера. И как-то не верится, что его уже больше нет. Образ этого человека всегда со мной. Каждый раз при воспоминании о нем у меня больно сжимается сердце. Память о Грише у меня связана с воспоминанием о самом тяжелом переживании в моей жизни. Грише обязан я своей жизнью, а это забыть нельзя.

Я помню, как после 23 августа 1944 года мы отбросили немцев до самого Муреша. На его спокойных прозрачных волнах, покачиваясь, медленно плыли первые пожелтевшие листья. Укрывшись в прибрежном кустарнике, мы лежали на берегу и следили за передвижением немцев на другой стороне реки. Уже несколько дней на всем фронте стояла тяжелая, гнетущая, предвещающая бурю тишина. В одну из ночей, ближе к рассвету, наш батальон поротно стал форсировать реку.

Немцы спохватились лишь в тот момент, когда мы уже были перед окопами, и тогда началась короткая, страшная, молчаливая схватка. Действуя штыками, мы выбили их из окопов и, не теряя времени, заняли лежавшую перед нами высоту 495, которую необходимо было любой ценой удержать до утра, пока наши и советские части не форсируют Муреш немного выше, как раз напротив небольшого лесочка. План был довольно прост: немцы не захотят мириться с заня-67 тием господствующей высоты на берегу реки и бросят против

мае. свои основные силы, а в это время наши и советские части нанесут основной удар в другом месте, во фланг.
Однако после первых двух рот реку не смог перейти больше пи один человек. В то время, когда мы взяли траншеи и перевалили через высоту, весь фронт немцев, словно чудовищная машина, пришел в движение. Снаряды с остервенением рвали берега реки, а по поверхности воды, точно град, хлестал свинец. Вся немецкая артиллерия вела яростный огонь по месту переправы. Мы отползли за высоту, с опаской поглядывая на то, что творилось позади нас. А там глухо ревели пушки, бешено трещали пулеметы, взявшие берег под перекрестный огонь. Мы быстро окопались и стали ждать.
— Теперь им не до высоты,— прошептал мне связной, неотрывно следовавший за мной.—Сначала они отрежут нас от реки, а уж потом примутся долбить высоту.

Я уже давно разгадал этот замысел немцев. Внимательно осмотрев расстилавшийся перед нами скат, я понял, что гитлеровцы направят свои основные силы по лежащей перед моей ротой ложбине. Необходимо было принять срочные меры по организации обороны. Я пополз от одного окопа к другому, проверяя огневые точки и напоминая людям о приказе во что бы то ни стало удержать высоту. Добравшись до двух пулеметов, я приказал пулеметчикам взять под перекрестный огонь ложбину.

Когда я возвратился в свой окоп, меня охватило лихорадочное беспокойство. От мучительного ожидания, от сознания того, что вот-вот должен начаться бой, в котором ставкой была победа или смерть, нервы напряглись до предела. Стараясь отвлечься от неприятных размышлений, я начал аккуратно раскладывать на бруствере обоймы автомата. Рядом связной вынул из сумки гранаты и положил их одну подле другой так, чтобы они были под рукой. Я с нетерпением ожидал, когда наладят связь. А в голове то и дело вертелась мысль: «Достаточно ли боеприпасов, переправили ли орудия и минометы?»

Вдруг немецкая артиллерия перенесла огонь и стала бить по высоте. Высота сразу же превратилась в кипящий котел. Спереди, сзади, между нами рвались снаряды. Земля сотрясалась и стонала от взрывов. Нас осыпало осколками, окутывало огнем и облаками пепла.
Появились первые раненые. Мы переносили их на дно окопов, так как через року не пролетела бы сейчас даже птица.

Обстрел продолжался до полудня, затем огонь почти полностью сконцентрировался на участке моей роты. Дым от разрывов, как туча, сползал по ложбине, временами скрывая ее от нас. Тогда-то я и увидел первые силуэты немцев. Взглянул в бинокль и застыл: в сизом дыму на высоту ползли гитлеровцы. Я почувствовал, как на моем лбу выступили капли холодного пота, инстинктивно ощупал диски и сжал автомат... Как раз в этот момент

из грохота взрывов появился человек и прыгнул в окоп. Его рука с силой сжала мое плечо. Я обернулся. Это был Григорий Петрович Белушкин, советский офицер связи при нашем батальоне. Увидев его, я очень обрадовался и, подвинувшись, освободил ему место рядом с собой. Мы познакомились с ним еще под Пэулешт-ским лесом, где в первые дни после 23 августа 1944 года шли бои за город Плоешти. Сейчас Гриша перешел Муреш с ротой, расположенной слева от нас. Я знаком подозвал связного, который немного понимал по-русски, и стал ждать, когда запыхавшийся Гриша отдышится. Затем он взял бинокль и показал мне на ложбину.

— Тяжеленько придется, приятель! — сказал он.—Бандиты перебрасывают сюда основные силы.
— Я так и предполагал,— проговорил я, следя за железными касками немцев, приближавшихся к нам.
Тут я узнал от него, что об орудиях и телефонной связи не может быть и речи. Остальная часть батальона была накрыта огнем немцев еще при форсировании реки, и все, кто не был проглочен волнами и снесен по течению, кто еще мог ползти, укрылись под крутым берегом. Они обороняли переправу, чтобы противник не смог просочиться в наш тыл.

Сжав в руках автоматы, мы стали следить за медленным, но уверенным приближением немцев. Временами, когда дым рассеивался, ложбина просматривалась до самого низа. Тогда было видно, что на нас шло не менее батальона немцев.
В их боевых порядках за первыми цепями виднелись орудия и минометы. Вскоре к артиллерийскому шквалу прибавился и их огонь.
— Где пулеметы? — спросил меня Гриша.
Я опустил бинокль и показал рукой туда, где были установлены два пулемета.
— Хорошо!    одобрил он.

Посоветовавшись, мы решили не открывать огня, пока гитлеровцы не подойдут на расстояние броска наших гранат. Я передал по цепи приказание и снова застыл с биноклем у бруствера окопа. Я видел лишь темно-серые каски немцев да поблескивающие винтовки. Прижавшись к земле, словно черные гусеницы, немцы ползли семью-восемью густыми цепями. Они все ближе и ближе подходили к нам, и их железные головы в стеклах бинокля становились все крупнее и крупнее. Я вновь почувствовал, как на лбу и висках выступил холодный пот. Посмотрел на Гришу. У него на лбу, над биноклем, виднелась постепенно углублявшаяся складка. Его бледное лицо застыло, но было спокойным — он умел владеть собой.

— Зря стараются, — сказал он мне, продолжая следить за немцами.

Он, видимо, говорил это больше для того, чтобы узнать, что я думаю на этот счет.
Зря, -тихо ответил я.— Закидаем гранатами и расстреляем с пятидесяти шагов. В этот момент обстрел наших позиций усилился: было ясно, что немцы вот-вот перейдут в атаку. По мере приближения к нам пени их постепенно скучивались. Теперь бинокль был уже не нужен: любое движение немцев можно было различить простым глазом. Я снова потрогал лежащие на бруствере диски и сложенные моим связным гранаты. Гриша попросил дать ему гранаты, и туг я увидел запомнившийся мне на всю жизнь взгляд его голубых ясных глаз. Решив, что я волнуюсь, он пожал мне руку. Но и его рука, как мне показалось, слегка дрожала.

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.