Последние новости
09 дек 2016, 10:42
Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 8 декабря 2016 года...
Поиск

» » » Борис Полевой: рубеж перейден


Борис Полевой: рубеж перейден

Борис Полевой: рубеж перейденС рассветом мы вылетаем. Поднявшись, делаем прощальный круг над могилой пилота Алексея Мерзлякова. Этот храбрый парень погиб на днях, выполняя боевое задание на подступах к Пруту.

 

Пробитый двумя пулями в грудь навылет, он все же успел посадить самолет и этим спас жизнь своего пассажира — офицера связи. Когда офицер вынул Алексея из кабины, он уже был мертв. Тело его привезли сюда и похоронили на зеленом, уже оттаявшем холмике. Теперь, отправляясь на задание, летчики его полка обязательно делают круг над его могилой.

Лечу с незнакомым летчиком из комсомольского полка, видимо озорным, веселым парнем. Он без особой надобности делает отчаянные «горки» и виражи. Но мне не до фокусов! Лишь бы долететь скорее, лишь бы не опоздать к великому событию.

Когда перелетаем Днестр, я с воздуха вижу всю мощь недавно преодоленных нами укреплений. Тут и извилистые линии окопов, и каменные казематы, и бетонированные пулеметные гнезда, разбросанные в речной пойме, и даже доты, замаскированные в прибрежных кручах. В отличие от днепровского «Восточного вала» здесь двойная линия, идущая по обоим берегам. Вспоминаются слова, сказанные И. С. Коневым: «Для храбрых и умелых солдат нет непреодолимых укреплений». Хочется только немного его дополнить: для храбрых, умелых солдат, руководимых талантливыми полководцами.

Потом летим над пологими холмами Молдавии, и мне не нравится, что летим слишком высоко. На фронте осторожность дела не портит. Скоро это оправдывается. Уже недалеко от Прута мы встречаемся с двумя немецкими воздушными «охотниками». Они сразу же засекают нас, заходят нам в лоб и несутся навстречу, строча из пулеметов.

Очередь перебила конец крыла и, как потом выяснилось, гюнредила шасси. Но мы еще летим. Самолет жив. А это главное.
«Мессеры» пошли на новый заход. Летчик резко снижает машину и мы почти падаем в балочку. Трещат подламывающиеся
шасси, и вдруг наш У-2 задирает хвост и, сунувшись в грязь винтом, остается стоять в этой печальной позе. Мы же, выброшенные силой инерции, вываливаемся из кабины и бежим в соседний виноградник. И вовремя — в следующее мгновение самолет вспыхивает ярким пламенем. С третьего захода «мессеры» подожгли раненую машину!

Скверно очутиться вот этак, в «пешем» строю, в незнакомом месте, да еще неизвестно где, так как, удирая от «охотников», летчик перестал следить за картой, которая теперь сгорела вместе с самолетом.

Выбираемся на большак. «Голосуем». Первая же фронтовая машина довозит до Фалешт, а через полчаса штабной вездеходик везет на Прут, к селению Баронешты, где стоят танкисты генерала Богданова.

Шофер сообщает новость: утром передовые части форсировали Прут и углубились на территорию Румынии. Не сдержавшись, я обнимаю этого чумазого белобрысого парня. Он смотрит с недоумением и опаской: уж не рехнулся ли майор, падая с неба?

 

На двенадцатикилометровом участке дороги нам приходится семь раз выскакивать из машины и отлеживаться в придорожном кювете. Видимо, противник очень напуган. Он перебросил сюда крупную авиачасть, и сейчас штурмовики и «мессеры», не слезая с неба, висят над дорогами, гоняясь даже за отдельными машинами, как это было в 1941 году. Они стараются хоть этим если не задержать, то замедлить наступление Красной Армии.

Вездеход с ревом, на отчаянной скорости, врывается в Баронешты. Я прошу шофера, прежде чем ехать в штаб, помещающийся где-то на северной окраине, дать посмотреть на Прут. Он понимает мое волнение. Вездеход несется по узенькой кривой улице, меж дощатых заборов, делает поворот, еще поворот, выскакивает на холм и вдруг останавливается, как осаженный на полном скаку конь, пронзительно взвизгнув тормозами.


Мы на краю высокого, крутого, точно отпиленного глинистого берега. Внизу Прут медленно извивается в своем глинистом ложе. Он ослепительно сверкает в лучах полуденного солнца.
Вот граница моей великой Родины! А за ней видны зеленые долины Румынии. Шум боя доносится уже оттуда, из-за Прута. И уже несколько приглушенно.
Начальник штаба танкового соединения генерал Радзиевский знакомит меня с обстоятельствами перехода границы здесь, у села Баронешты.


По приказу маршала граница была перейдена с ходу. Напряженный бой продолжался лишь около двух часов.
— Разве до войны кто-нибудь предполагал, что танкисты будут форсировать такие реки? — говорит начальник штаба.
— Разве до войны могли думать, что государственные границы будут форсировать с ходу? — отвечаю я.
С каким волнением переезжали мы несколько месяцев назад через Соверский Донец в район Белгорода. Эта маленькая река 39 была рубежом, отделявшим тогда наши войска от вражеских.

Переступив этот рубеж, наша армия начала свое беспрерывное наступление, которое продолжается. С волнением, похожим на то, которое охватило нас тогда на берегу Северского Донца, мы стояли на взгорье, над широко разлившимся Прутом, у околицы села 1>а ронешты.


Это тоже рубеж, но не фронтовой, отделяющий наши войска от неприятельских,—это рубеж советской земли.
Но вот наконец мы на пароме, состоящем из нескольких неук-люжих трофейных понтонов. Вместе с артиллеристами, перетаскивающими на тот берег небольшую пушку, переплываем реку.


Кажется, что переправа идет слишком медленно. Всем хочется скорей ступить на землю. Не дожидаясь, пока паром как следует причалит, бойцы прыгают па влажную песчаную отмель и, разбрызгивая воду, бегут к берегу.
Советская земля осталась за рекой. Мы в Румынии.


На берегу, повернув стволы в нашу сторону, стоит несколько пушек. Из камышей торчат башни «пантер», карауливших наше приближение. Истребители танков, должно быть, подожгли их, прежде чем они успели сделать выстрел.
Весенний ветер разносит по пляжу разноцветные бумажки разгромлённой штабной канцелярии. Валяются вражеские трупы. Все признаки недавнего боя. Между тем это уже тыл.


Маленькие и большие деревни беспорядочно рассыпаны по холмам. Узкие дороги, на которых не разъедутся две машины. Мы идем путаными улицами, между ветхими заборами из толстых досок. Приземистые домики с террасами, расписанные синькой и киноварью. То круглые плетеные, в виде башен, то дощатые, продолговатые, похожие на гигантские улья, — хранилища кукурузы во дворах. Распятия в цинковых футлярах у въезда в деревню, на перекрестках улиц, у колодца.

 

Аисты, то медленно парящие над деревней, то солидно стоящие на одной ноге у своих гнезд. Все это похоже, пожалуй, на молдаванские села. Но печать бедности, оскудения, обветшания лежит на всех этих домиках и отмечает облик румынской деревни. Только два-три дома выделяются своим бравым видом, цинковыми крышами, просторными дворами. Остальные смотрят на улицу уныло, подслеповато, окошками, забитыми фанерой, а то и просто заткнутыми грязным тряпьем.


Стеньг домиков исписаны всяческими антисоветскими надписями на румынском языке, предназначенными не для нас, а для внутреннего румынского потребления. На перекрестках у колодцев огромные красочные плакаты, явно изданные в Германии.

 

Основное назначение этих плакатов и надписей на стенах — напугать жителей, заставить их уходить вместе с отступающими частями. Это подкрепляется приказом военного комиссара Ботошан-ского уезда, предписывающего жителям уходить с войсками, уводить скот, портить имущество. Остающиеся объявляются изменниками.


Все эти дни я хворал, и никогда еще проклятая болезнь не казалась мне такой тягостной, как в это время, до краев наполненное интереснейшими событиями. Наше наступление в полном разливе. Мы наступаем энергично, напористо, бурно, как не наступали, пожалуй, с самого Белгорода.

 

Противника не спасают ни реки, пересекающие наш путь, ни свежие дивизии, которые он перетягивает с Балкан, с Адриатики и бросает нам навстречу, ни пресловутый воздушный корпус «Рихтгофен», состоящий из пилотов-головорезов.


Уже форсированы Серет, Молдова, Сучава, взяты города Бо-тошани, Стефанешти, Серет, Радоуцы, Фелтичени, крупные железнодорожные узлы Дермешты, Варешти, Долгасхэ, Пошкани... Со Скулянских взгорий бойцы передовых отрядов уже видят Яссы.

 

Казаки и подвижные части ведут бои в предгорьях Карпат. До меня эта борьба доходила в отголосках. Прилетали и приезжали из-за Прута полные впечатлений журналисты, фоторепортеры, кинооператоры. Заходили и рассказывали. И это не утоляло, а лишь разжигало жажду видеть все собственными глазами.


Зато теперь беру реванш! Мне дали самолет с полной заправкой и без маршрута. Мы будем приземляться там, где хотим. Сидеть столько, сколько нам нужно.


Первую посадку делаем у Прута, у знакомого села Баронешты. За эти дни оно стало глубоким тылом. По зеленым улицам, в халатах и пижамах, бродят раненые. Здесь размещается армейский госпиталь.


Столько интересного, живого, яркого, подмеченного острым глазом бывалого солдата можно услышать здесь, на крутоярье над Прутом, если посидишь часок-другой у костра среди ожидающих своей очереди у переправы.


Маленький танкист рассказывает бойцам о недавно бушевавших здесь боях. Он широко размахивает перепачканной в машинном масле рукой, то и дело поправляя сползающий на нос шлем.


К костру подходят солдаты, раненные в предгорьях Карпат. Все они очень горды тем, что принимали участие в переходе через границу.
Молоденький пехотинец, бережно покачивающий лежащую на дощечке и подвешенную на бинте раненую руку, весело говорит:
— Догнали мы вчера немцев у железной дороги. Кричим: «Сдавайтесь, хенде хох, а то —капут!» Они стреляют. Ну, пришлось покрошить...

Он издает какой-то гортанный звук и, подбросив в костер свежих смолистых ветвей, наблюдает, как пламя охватывает их.
— А чудной там, в Румынии, народ. Сначала все прятались. Войдем в деревню — никого, одни собаки по улицам бегают. Куда народ делся? Потом помаленьку выползают из оврагов, из лесов — смотрят и удивляются. В одной такой деревне двое стариков нам навстречу вышли.

 

Руки подняты, кричат что-то. Переводчик говорит, что кричат: «Стреляйте, только не мучайте!» Оказывается, гитлеровцы им тут басни про нас рассказывали, будто мы всех режем, жжем, грабим. А эти чудаки и поверили! А потом вернулись в деревню, поглядели на наших бойцов, сразу иной разговор: и угостят, и приютят, и бельишко постирают. А бедность какая, ой-ой-ой! Все рваные; и дети, и взрослые — босые. Начисто их фашист обобрал. Ох, и не любят же эти румыны немцев!
Кто-то спрашивает:
— Ну, а сопротивляются здорово?

— Упираются. Румыны, те не против сдаться, да немцы ставят свои части с пулеметами сзади и гонят румын вперед. И техники они за последние дни поднатащили: танки есть, артиллерия. Густо.


Снизу, от переправы, слышится команда:
— Вторая рота, приготовиться к погрузке!


Бойцы гасят цигарки и сбегают с кручи. У причалов оживление. Паром перевез партию пленных: тридцать румын в зеленых балахонах и пять немцев, оборванных и очень грязных. Пленные стоят отдельно, резко обозначившимися группами, зло поглядывая друг на друга. Стена ненависти разделяет недавних союзников. Пленные медленно сходят на мостки и идут по берегу мимо столпившихся у парома бойцов.


— Отвоевались? — спрашивает кто-то из толпы.
— Войне конец!  Гитлер капут, Антонеску капут! — галдят румыны уже по-русски.
Группа пленных медленно исчезает за косогором.
— Воздух! Во-о-о-о-з-дух! — протяжно несется с реки. Регулировщицы кричат наверх:
— Во-о-о-здух!


Машины, как муравьи, разбегаются в разные стороны. Загораются дымовые шашки. Плотное сизое облако, клубясь, ползет над водой, окутывая все непроницаемым туманом.


Пикировщики, выскользнув из-за облаков, гуськом устремляются к переправе. С севера, наперерез им, несутся наши истребители. Короткий сухой треск авиапушек и пулеметов. Некоторое время в воздушной драке трудно что-либо разобрать. Но вот подбитый пикировщик хлопается в воду, подняв фонтаны брызг.
Раненый спокойно говорит:
— Одиннадцатого сегодня сбили. Я считаю.


Борис Полевой. Рубеж перейден
Медленно оседает дымовая завеса. Солнце по-прежнему сверкает в водах реки. Саперы строят переправы. Паром неторопливо пересекает Прут.
Потом летим на юг, к городу Ботошани.


Даже с самолета видно, как жизнь быстро возрождается и налаживается в этих краях, через которые наша армия прошла с быстротой урагана. На полосатых, уже буйно зеленеющих полях крестьяне ходят за плугом. На виноградниках, точно паутиной покрывающих южные склоны холмов, пестреют платья крестьянок. В низинах у прудов, где сельские мельницы, толпятся подводы. На залитых солнцем улицах маленького городка Стефанешти, где мы пролетаем над уровнем крыш,— пестрая толпа. Дымят трубы какого-то заводика. Мальчишки прыгают, машут pv-ками, провожая наш самолет.


Но больше всего поражает, что на путях железнодорожного узла Пашкани, взятого всего три дна назад, мы видим передвигающиеся составы. Узел уже работает на нашу армию.


Ботошани, уездному центру Северной Румынии, очень повезло — фронт миновал его быстро. Остатки немецких и румынских дивизий отступили к Карпатам так поспешно, что не успели перед отходом ни сжечь, ни разграбить город, ни угнать силой и обманом его население, как они делали в других местах, где им удавалось задержаться.


И вот Ботошани, сразу оказавшись в глубоком тылу, продолжает жить своей пестрой шумной жизнью, полной самых разительных противоречий и контрастов. В развалинах скотобойни еще торчат обломки разбитых немецких батарей; на улице короля Михая, пронзив своей длинной головастой пушкой фанерную лимонадную будку, стоит «пантера», брошенная экипажем; еще висят на стенах лохмотья геббельсовских плакатов, всячески расписывающих на румынском языке «большевистские зверства» и призывающих население отступать за Карпаты, уничтожать и сжигать имущество, а жизнь в городе уже восстановилась и течет в своем обычном русле.


Дворники подметают мостовые, садовники подрезают растущие вдоль тротуаров буки; в домах электрический свет; старики извозчики, в высоких барашковых шапках и меховых безрукав ках, восседают на козлах дребезжащих пролеток с огромными керосиновыми факелами у облучка. За бесконечное количество совершенно обесцененных войной лей они готовы хоть целый день возить вас но городу. По вечерам над улицами стелется протяжный звон колоколов.

 

Девушки в пестрых платках, с высокими прическами, матери с детьми на руках гуляют по солнечной стороне улиц. Киоски бойко торгуют яблочным и грушевым квасом. И везде, куда ни повернись, сидят на тротуарах смуглые  и назойливые мальчуганы со щетками и суконками. Можно подумать, что жители Ботошани с утра до вечера только и делают, что чистят свою обувь.


Все это, конечно, мелочи, но они красноречиво свидетельствуют о том, что приход Красной Армии не нарушил обычного уклада этого города, что жители его вернулись к своим повседневным занятиям и Ботошани живет той же сонной, медлительной, странной для советского человека жизнью.


Первый же встреченный мной за Прутом румын крестьянин поразил меня контрастом в своей одежде: он был бос и в шляпе. Л ведь было еще холодно и в лощинах лежал снег.


В городе эти контрасты еще сильнее. На окраинах маленькие домишки лепятся один к одному вдоль оврагов. Они так ветхи, малы и кривобоки, что просто поражаешься, как их не свалит первый же порыв ветра. В центре города особняки — и старые, похожие на расписные пряники, и новейшие, выстроенные в виде плоских бетонных коробок, окрашенных в желтый или белый цвет,— утопают в зелени уже распускающихся садов, стены отгораживают их от уличного шума и пыли.


На окраинах даже в жару трудно пройти из-за невысыхающей вечной грязи. На центральной улице мостовую мыли мокрой шваброй. В местной гостинице нас встретил портье, похожий на старого дипломата, в строгом, глухом сюртуке и высоком «оскар-уайльдовском» воротничке. Зато в номере оказалось столько клопов и блох, что невозможно было заснуть даже после длинного и утомительного пути, который мы проделали.


Везде сочетание отчаянной, вопиющей бедности со смешными и жалкими потугами скрыть эту бедность и желанием обставить все так, чтобы было как в «лучших домах».
Решаю провести в Ботошани ночь. Звоню дежурному военной комендатуры. Усталый голос объясняет, что в военной гостинице все номера заняты. Вспоминаю вчерашнего старца в «оскар-уайльдовском» воротничке и сердитых блох, кишащих в красных бархатных диванах.
— Нельзя ли переночевать в комендатуре?
— В этом нет никакой надобности. Зайдите в полицию, и вам отведут частную квартиру.
— Куда? В полицию? Я не ослышался?


Нет. Примар, по согласию с комендатурой, поручил полиции заниматься этим делом.
Вот уж никогда не думал, что мне придется иметь дело с румынской полицией! Однако теперь уж из чистого любопытства иду. Выясняется любопытная вещь.


сначала при нашем приходе в город полицейские попрятались. Когда вернувшийся к исполнению своих обязанностей городской голова, или, по-местному, примар, приказал им занять прежние посты, они долго и старательно отнекивались. Потом, увидев, что Красная Армия не вмешивается в дела гражданского управления, полицейские понемногу вновь влезли в свою опереточную форму.

 

Днем на главной улице я видел, как один из этих полицейских, маленький, в фуражке неоглядной ширины, в перчатках, глядя на которые можно только догадываться, что они были когда-то белыми, свистками, жестами, криками, всей своей фигурой и мимикой очень старательно пытался регулировать движение едущих на базар подвод. Пот тек с бедняги в три ручья, и он вытирал его рукавом своего парадного кителя.


Полицейский чиновник был чрезвычайно учтив.
— Я направляю вас, господин майор, в лучший дом. Тудор Стефанеску, конечно, не родовой боярин, но весьма почтенный землевладелец. Десять тысяч гектаров земли. Человек приятный, воспитанный в России.
— А нельзя ли куда-нибудь попроще?
— Нет, нет... Что вы! Как можно? Мы так рады служить вам.
Мне отвели комнату с мягкими коврами, с огромной кроватью, где свободно уместились бы человек пять-шесть, с удобствами, от которых мы совершенно отвыкли на войне.


Вечером в дверь осторожно постучали. Вошел старый слуга в бакенбардах котлетками и стал жестами приглашать куда-то, скаля желтые зубы и поминутно кланяясь.
В большой столовой, за чайным столом, накрытым на две персоны, сидел полный, красивый, отлично одетый человек с копной черных вьющихся, уже седеющих волос, с длинными усами и пышными подусниками. Он встал и очень чисто сказал по-русски:
— Тудор Стефанеску, землевладелец. Прошу называть по-русски — Федор Антонович. Я поклонник русских обычаев. Кончил курс в Новороссийском университете в Одессе... Эх, Одесса, Одесса! Вы знаете этот прекрасный город?..


Перед сном старый слуга торжественно внес ко мне в комнату таз, кувшин с теплой водой и полотенце. Умывшись, жду, когда он уйдет. Но он не уходит, а стоит у кровати, переминаясь с ноги на ногу. Потом, когда я сажусь на кровать, он падает на одно колено и начинает стаскивать с меня сапоги. Оказывается, он получил приказ раздеть и уложить спать господина майора. Мне кажется диким, чтобы меня раздевал человек, который вдвое старше меня, ему же, вероятно, кажется странным, что на него сердятся и довольно энергично, хотя и мягко выталкивают за дверь.

 

На следующее утро я встречался со многими представителями румынской интеллигенции. Все, с кем мне пришлось говорить — 45 и старый врач городской больницы Стефан Иванеску, и инженер Петр Робину, и священник храма святой Женевьевы отец Ион,— приятно удивлены высокой дисциплиной и безукоризненным поведением советских войск.

 

Сразу с приходом наших частей в городе установился порядок. Ни одного скандала, ни одного уличного инцидента. А ведь еще недавно, когда в городе стояли немецкие части, по ночам не утихала стрельба и крики женщин о помощи. Солдаты врывались в квартиры и брали все, что им хотелось.
— Ваши войска ведут себя по-рыцарски, выше всякой похвалы,—сказал доктор Иванеску.


Впрочем, о чувствах населения свидетельствуют не только слова. Они проявляются и в том, как девушки, стоя на тротуарах, машут платками нашим частям, проходящим через город, и в уважении, с которым жители снимают шляпы, встречаясь с офицерами, и в том, как они наперебой приглашают нас к своим столикам в кафе; эти чувства сказываются, наконец, в том повышенном интересе, какой вызывают советские кинофильмы и наши радиопередачи на румынском языке.


Через день покидаем Ботошани. С самолета виден весь город. Он белеет среди храмов, окутанный бледной зеленью распускающихся деревьев, видно даже оживление на его улицах, освещенных косыми лучами.


И снова летим на юг, через узкую и бурную Сучаву, рыжие воды которой мчатся в извилистых берегах, через медлительный Серет, тихо ползущий в зелени поемных лугов, через стремительную, торопливую Молдову, в воде которой уже отражаются пологие зеленые вершины карпатских предгорий.


Тут мы садимся, облюбовав узенькую ровную площадку между холмами.
Карпаты! Невысокие зеленые горы все теснее и теснее сдвигаются здесь, и на горизонте уже видны синеющие в чистом весеннем воздухе их скалистые хребты.


Сегодня в дивизии, куда мы прилетели, торжество, на которое из полков, стоящих в Карпатах, съехались герои последнего наступления. Меня знакомят с одним из них — сержантом Тимофеем Косолапкиным.


В саперной роте все, от капитана до кашевара, величают его: «Герой семи рек». Хорошее прозвище! С начала наступления у Белгорода, служа в саперной роте, он участвовал в форсировании семи рек — семи сильных рубежей немецкой обороны: Се-верского Донца, Ворсклы, Днепра, Южного Буга, Днестра, Прута и Серета.


Едем с командиром полка майором Макаровым на самую западную точку нашего наступления. Сегодня утром его передовые батальоны обходным маневром заняли две горы, и он перенес свой командный пункт в стены старого румынского монастыря, лепящегося по взгорью над пропастью.


Дорога шла то лощиной, вдоль каменистого русла безымянного ручья, то петлями поднималась вверх, и машина попадала в зеленый тенистый туннель. Растительность была так богата и густа, что верхушки деревьев смыкались над дорогой. Изредка то наверху, то внизу мелькали хижины. На лугах паслись стада лохматых овец. Старый пастух в высокой барашковой шапке, в длинной белой рубахе с надетой поверх ее расшитой меховой душегрейкой и в узких белых полотняных штанах стоял, опершись о палку, и долгим взглядом провожал машину.


— Карпаты,—сказал шофер.
— Да, Карпаты, — задумчиво повторил майор.
«Уже Карпаты!» — подумал я и вдруг почти физически ощутил огромность пути, который мы прошли за эти восемь месяцев почти непрерывного наступления от Белгорода через всю Украину, Молдавию, через три уезда Румынии, сюда, в эти горы.
Долго сидим на пороге домика, где помещается штаб полка. Вечер так хорош, что говорить не хочется. Из открытой монастырской двери слышится протяжное пение.

 

В кустах, точно настраиваясь, редко пощелкивает соловей. Сумерки уже окутали горы и монастырь, и только на репчатом куполе его колокольни да на вершине гор чуть сверкают последние солнечные лучи.
— Карпаты,-сказал опять задумчиво майор Макаров.
— Карпаты! — повторил я.
В это время позади и выше нас, в леске, где расположилась охрана штаба, балалайка затренькала что-то похожее на «Во саду ли, в огороде». Немного спустя музыка смолкла, и где-то совсем далеко три голоса согласно запели украинскую песню, слова которой таяли в вечерней тишине, и только припев долетал до нас:
Ой ты, Галю, Галю молоденька...

 

Эти простые мотивы были как-то особенноблизки и милы здесь, в этих чужих горах, под чужими деревьями, у стен старого монастыря. И опять с особой силой ощутилось величие пройденного за этот год пути.
Майор Макаров думал о том же.


— Далеко забрались,—сказал он.—А знаете, я с Белгорода три пары сапог износил! Честное слово! Точно горели сапоги, когда наступали! А ведь сколько еще идти.


Из-за горы медленно, тихо и осторожно поднималась большая луна, и Карпатские горы выступали из ночной мглы — большие, тяжелые, освещенные желтоватым светом.


Русская песня звучала над карпатским хребтом. Но идти было действительно еще далеко.

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.