Последние новости
02 дек 2016, 22:57
Президент США Барак Обама подпишет закон о 10-летнем продлении санкций против Ирана,...
Поиск





М. Чарный: по Дунаю

М. Чарный: по ДунаюКатера поднимаются по Дунаю. Светлый, легкий осенний день сменяется хмарью, туман обгрызает горизонт, на равнины наступают крутосклонные горы, потом снова простираются равнины. Дни накапливаются в недели, а река бесконечна, и даже до среднего течения еще далеко.

Нас не удивить ни шириной, ни длиной. Царица всех европейских рек, первенствующая, первоглавенствующая - Волга. Но Волга - одна, единая от начала до конца, от истоков до устья. Волга - русская река.

Дунай начинается скромно, где-то среди склонов Шварцвальда и потом, крепчая и набирая силы, прорезает Баварию, пересекает Австрию, захватывает кусочек Чехословакии, врывается в Венгрию, течет по Югославии, делит Болгарию и Румынию; он проходит но горным стремнинам, перескакивает пороги, прорывается сквозь Железные Ворота, чтобы потом, после бега в две с половиной тысячи километров, примчаться к границам Советского Союза и покорно отдаться Черному морю.
Через восемь стран проходит Дунай, три столицы - Белград, Будапешт, Вена - гнездятся на его берегах. Если бы реки образовали Интернационал, то Дунай по праву можно бы избрать председателем.

Дождь и секущий по лицу ветер не могут загнать Державина Павла Ивановича в каютку. Да и то сказать - каюты на бронекатере не таковы, чтобы там можно было расположиться с чрезмерным комфортом. Капитан 2-го ранга застегивает верхнюю пуговицу реглана и размещает поудобнее свое довольно грузное тело на походном стуле, что поставлен на крохотной палубе, у самого ствола орудия.

Знает Павел Иванович Черное море, знает просторы Тихого океана, знает, можно сказать, не только по горизонтали, но и по вертикали (прослужил в свое время даже водолазом), а вот попал па реку, на Дунай, - и опять, гляди, сколько нового, интересного, неожиданного. А он, видать, любопытен, товарищ Держа-пни, любознателен к жизни вообще, к жизни на воде в особенности. Его веселые глаза устремлены то на волну, то на горизонт, на один берег и другой, и кажется, что ни одна соломинка не ускользнет от этих острых моряцких глаз.

Да и ухо надо держать в этих местах востро. Недавно Герой Советского Союза Державин прошел здесь с боем, прорываясь на своих катерах в тыл немцев, громя их и изгоняя. Но даже если враг прогнан, остались его мины. Немцы спускают вниз по течению реки плавучие мины, и вообще - на войне как на войне.
Горы с обеих сторон подступают ближе и зажимают реку в тиски. Мы подходим к Железным Воротам.
- Гляди, что делается... - кричит Державин, стараясь перекричать рев моторов.

Даже тот, кто заранее осведомлен о Железных Воротах, о быстроте течения в этих местах, не может не удивиться. Один водоворот за другим. Глубина здесь до 75 метров. Вода кипит, как в котле. Известно, что для прохода судов через Железные Ворота уже давно был сооружен канал, отделенный от основного русла Дуная высокой дамбой. По правому берегу протянута железнодорожная колея, и в конце ее мы видим паровоз.

 

Вид у этого паровоза уныло-безработный, но в мирные времена он выполнял очень почетные функции. О нем можно сказать, что это настоящий речной паровоз. Даже в канале течение такое сильное, что суда не могли его благополучно преодолеть. И вот паровоз впрягался, как репинские бурлаки, в лямку и, продвигаясь по берегу, тащил на буксире судно.

Наш катер, привыкший к черноморской волне, напрягает все свои лошадиные силы и одолевает метр за метром. Его трясет и качает и сносит в сторону, но, большевистский катер, он упорно идет вперед.
- Ну и крутит, ну и крутит!.. -- кричит мне Державин таким веселым голосом и с таким блеском глаз, будто ему доставляет огромное удовольствие то, что, несмотря на все людские хитрости, стихия остается такой мощной и опасной, и то, что его маленький катер все же идет и проходит.


Через некоторое время на самом подходе к Белграду голубой Дунай, который, кстати сказать, желт в этих местах, как глина, угостил нас такой бурей, что идти стало невозможно. С любопытством и нежностью глядел Державин на свирепую дунайскую волну, на водяную пыль, подымавшуюся стеной в несколько метров высоты, но, учитывая все и всякие обстоятельства, а прежде всего мины, приказал подойти к берегу и закрепиться понадежнее.


А берега здесь, пожалуй, еще интереснее, чем сам Дунай. На некотором протяжении правый берег - югославский, левый - румынский. Не всегда легко провести границу между государствами, еще труднее - между народами. Здесь на левом дунайском берегу - настоящий перекресток народов. Мне пришлось заночевать однажды в одной румынской деревушке, недалеко от Орсавы.

 

Неграмотная крестьянка, у которой мы остановились, оказалось, говорит на четырех языках. Сама она румынка, но напротив реки Дунай живут сербы, да и в самой деревне немало сербов, поэтому, естественно, что она объясняется по-сербски. Но область эта до первой мировой войны принадлежала Венгрии, а венгерские чиновники заставляли румынских и славянских крестьян говорить по-венгерски. Венгрия же, как известно, входила в Австро-Венгрию, и немецкий язык был государственным, официальным. Беда приучила крестьянку и к немецким словам.


На югославскую сторону меня доставлял маленький пароходик «Паскаль». «Паскаль», который ничего общего не имеет ни с наукой вообще, ни с математикой в частности, принадлежит французскому обществу и плавает под французским флагом. Капитаном на нем низенький толстый добродушный человек по имени Прокопьевич Роман. По происхождению он украинец, гражданином является греческим, живет в Румынии и плавает на французском судне. Теперь он, выкапывая из глубин памяти русские слова, усиленно оперирует такими оборотами, как «та-мочка есть», «седни», «почал», и демонстрирует беспредельное усердие.


Может ли советский человек без волнения вступить на югославскую землю? От Державина я слышал о первых минутах наших воинов в освобожденном Белграде, о патетических сценах, полных глубокого значения, о женщинах, бросавшихся обнимать наших моряков, едва они вышли из боя.


Но сейчас я иду не в столицу, не в город, овеянный славой страданий и борьбы, а в тихий югославский городок, который и па карте-то кружочком означен не всегда, - в Кладово.
Когда-то у Кладова переправлялись через Дунай русские войска, и было это чуть ли не полтораста лет тому назад, в 1809 году - отряд Исаева. А еще раньше, в 1778 году, у Орсавы переправлялся полковник Уваров. А суворовские места на Дунае... и, кажется, пет на всем тысячеверстном Дунае места, не отмеченного подвигом русского солдата. Воспоминание об этих подвигах жило в сердцах славянских людей Балкан и сливалось с интимнейшим чувством родства и признательности к старшему русскому брату, который с Волги и Днепра приходил на Дунай, чтобы бороться с вековым угнетателем славян.


По прошлое затмили последние четыре года неимоверных страданий югославского народа, еще более неимоверной героической борьбы, которая столь тесным образом переплелась с борьбой советских пародов. Через тысячекилометровые пространства, фронты и границы, через горы фашистской лжи проходили в Югославию сведения о боях иод Москвой, в Севастополе и в Сталин! раде. И сердца югославских партизан воспламенялись такой надеждой, такой благодарностью и верой, которые сделали старое исконное чувство дружбы и родства с Россией основным чувством жизни этого свободолюбивого народа.

Первое, что мы видим, вступив в улочку белых домиков Кладова,-огромные буквы, чуть ли не в половину дома: «Живио СССР! Живио маршал Тито!»
Потом встречаем грузовик, полный молодых людей. Они узнают в нас советских, мигом соскакивают, окружают, жмут руки, осыпают таким количеством улыбок, дружеских восклицаний, вопросов, что теряешься в первый миг от невозможности ответить всем сразу. Это летчики Народно-освободительной армии, но воевали они до сих пор больше винтовкой и штыком, летать было не на чем. Одеты в полувоенную форму, кому как удалось, только красные звезды алеют на пилотках и шапках почти у всех и глаза горят ярче звезд.


Нас познакомили с офицером Мплютпном Иеришичем. Большой, крупноголовый, с приветливым лицом и широкими жестами добродушного человека, он производит впечатление огромной внутренней силы и какой-то светлой целеустремленности. Пери-шич был офицером югославского королевского флота и командовал па Дунае монитором «Морава», когда гитлеровцы совершили нападение на Югославию.

 

Силы были слишком неравны, и, исчерпав все средства боя, Перишич взорвал монитор, а сам с верными людьми сошел па берег и стал пробираться через всю охваченную огнем Югославию к Адриатике. Там, в одном из югославских портов, ему удалось попасть на подводную лодку, оказавшуюся в руках патриотов. Под носом у немцев лодка вышла в море, добралась до Крита и Египта. Из Египта Милютин Перишич, проявив неугасимую энергию и волю, через несколько экзотических стран, не без приключений, сумел достигнуть Москвы.


Вы читали в свое время о создании в Советском Союзе югославской боевой бригады. Одним из ее офицеров был Милютин Перишич. Он выступал по Московскому радио, и его голос доходил до югославских сел, до тайных приемников, к которым, рискуя головой, прильнули друзья, знакомые и незнакомые.
Я встретился с Перишичем через несколько дней после того, как он вернулся на родную землю Югославии. Человек, прошедший через десятки смертельных испытаний, шиковавший свой характер и спокойствие в годы жесточайших боев, он, приближаясь к этим белым домикам на родной земле, волновался, как девушка.
- А вот как попал сюда,-говорит он мне удивленно,-так прошло... Не знаю почему, и подумать, правда, некогда...


Вероятно, потому и прошло, что некогда, страшно некогда. В настоящем воине чувство битвы, потребность битвы заглушает в решающий момент все остальное. А Перишич нашел свою страну в разгаре боя; родная благородная страна - в дымах и руинах, в бесчисленных ранах. И он кинулся в работу с тем самоотвержением, которое поглощает человека целиком, бодрый, красивый, окрыленный победой, теперь уже несомненной.


Где-то в деревне под Белградом он оставил четыре года тому назад своих родителей. И деревня эта уже освобождена, а узнать, что со стариками - живы или нет,- не успел. Некогда, некогда.
Мы идем по городу, мимо стен со свежими следами осколков, но узеньким тротуарам, не спасающим от осенней грязи, и не можем отделаться от впечатления, что в широте этих улиц, и виде этих белых домиков, и во всем облике городка и его людей есть что-то очень знакомое, близкое, нечто от бывших уездных городков где-нибудь на границе русских и украинских губерний.


Центральная площадь. Большая, еще не полностью оформленная постройками. Слева - собор, справа - весь угол площади занят большой оживленной, что-то кричащей, что-то горячо обсуждающей толпой. Это, оказывается, городское собрание. Избирают члена окружного муниципального органа.


На балконе двухэтажного здания с большой вывеской «Аптека» мы замечаем несколько человек в хаки с нарукавными повязками. Это бойцы Народно-освободительной армии, это президиум. Сначала в общем шуме, в сбивающих один другого выкриках трудно проследить основное течение собрания. И сопровождающий нас югославский офицер с легкой улыбкой извинения говорит о том, что только на днях освобожденные граждане Кла-дова еще не научились проводить собрания достаточно организованно. Но мы понимаем их. Мы можем оценить непосредственность чувства этих людей и чистоту их гражданской страсти.


Предложены две кандидатуры: одного местного интеллигента, о котором говорят, что он неплохой человек, но работал и при немцах. Городская беднота выдвигает муниципального служащего Яковлевича, коммуниста, который при немцах сидел в тюрьме. Агитация за кандидатов идет страстная, шумная, темпераментная не только с балкона аптеки. День клонится к концу, накрапывает дождь, а толпа шумит, и каждый доказывает соседу, кричит и жестикулирует с горячностью, которая говорит о давно выстраданном убеждении и глубокой взволнованности. Вдруг кто-то с балкона бросил фразу о гитлеровцах.


Фашисты! - закричала толпа, и все выкрики слились внезапно в один могучий голос-Смерть фашизму! Ведите нас! Мы все пойдем!
Когда югославы вспоминают о фашистах, у них темнеет в глазах и начинает сохнуть в горле. Эти темнеющие глаза, в которых открывается бездна ненависти, говорят больше, чем все зрелища разрушений, о том, что наделали гитлеровцы в Югославии.

 

В первые же часы пребывания здесь мы наслышались таких ужасов, которые могут сравниться только с деяниями гитлеровских садистов в захваченных ими советских районах. В одном из югославских городков, заподозренном в сочувствии партизанам, фашисты явились в мужскую гимназию во время уроков, собрали учеников трех старших классов в одну комнату и тут же открыли стрельбу из автоматов. Все юноши были застрелены. Трупов было столько, что им некуда было падать; приваливаясь один к другому, они продолжали стоять.


С этой звериной жестокостью гитлеровцы сочетали дьявольскую изобретательность в издевательствах. Однажды капитан «Паскаля», совершая обычный рейс по Дунаю, заметил плывущий по течению предмет. Подошли ближе - труп. Трупы на Дунае стали при фашистах не в диковинку. Но тут было что-то необычное. Подошли еще ближе - оказывается, два трупа, связанных вместе.

 

Мужчина в парадном черном костюме с большим белым цветком в петлице, женщина в белом платье и подвенечной фате. Жених и невеста. Фашисты их взяли, по-видимому, в церкви, тут же убили, связали, спустили в Дунай и прикрепили к трупам дощечку с надписью: «Свадебное путешествие в Белград».
Только зная, что такое жизнь под гитлеровцами, можно понять ярость югославских партизан в бою, восторг освобожденных, непередаваемые сцены встречи с первыми советскими людьми.


Сейчас иногда трудно представить себе, какова она, довоенная тишина, и трудно понять тревоги людей, их волнение, ссоры, ожесточение в мирное время, когда не стреляли и не убивали. В Югославии сейчас многим нелегко понять, почему до войны часто отравляла жизнь так называемая национальная проблема, взаимоотношения между разными народами страны. Из пятнадцати с лишним миллионов человек в Югославии сербы составляли около сорока процентов населения, хорваты - около двадцати шести, словенцы - около десяти, черногорцы - около двух, македонцы - около пяти и боснийцы-мусульмане - около пяти процентов.


Между этими группами населения есть различия экономические, языковые, бытовые. Одни когда-то были иод господством турок, другие - под господством австрийцев и подвергались большему влиянию западной культуры. Одни - православные, другие - католики, третьи - мусульмане.
Довоенные правительства Югославии, представлявшие господствующие классы Сербии, мало заботились о смягчении этих противоречий. Они полагали, что лучшим средством упрочить свое господство является, наоборот, размежевание, подчеркивание противоречий, неравенство.


Фашистские провокаторы и оккупанты воспользовались этими противоречиями для кровавого балагана. Они натравливали хорватов против сербов, сербов против македонцев, мусульман против католиков, католиков против православных; расчленили всю страну, часть взяли себе, часть отдали своим венгерским вассалам; в Хорватии создали издевательски-марионеточное правительство, в Сербии - другое, такое же ничтожное и покорное.


А над всем этим установили царство того гитлеровского террора и грабежа, которые хорошо известны. По югославы слишком горды и свободолюбивы, чтобы палачи могли устрашить их плахой. Фашисты хорошо подсчитывали количество винтовок и снарядов, количество овец и запасы медной руды в чужой стране; тупицы и негодяи, они никогда не могли учесть духа народа, имеющего вековые традиции борьбы за свободу и независимость.


Партизаны появились не только в малодоступных горах. Партизаны появились в селах, в городах, в самом Белграде, они ночевали в домах по соседству с домом господина гитлеровского коменданта. И в этом партизанском братстве встретились серб, и хорват, и словенец, и македонец; православный и мусульманин.
Они боролись против общего врага, за общую свободу. Они установили совершенное равенство в борьбе и легко договорились о равенстве и братстве в новой свободной федеративной Югославии. И не будет преувеличением сказать, что, мечтая о братстве народов в Югославии, они вдохновлялись примером великой страны, которая, будучи еще более многонациональной, страной многочисленных и разных по традициям, культурному и экономическому уровню народов, сумела создать союз равноправных процветающих республик.


Борьба югославских партизан уже стала легендарной. Она стоила многих жертв. Незадолго до войны фашиствующий французский писатель Жан Жионо сказал: лучше жить бараном, чем умереть львом. Этот подлый афоризм был одним из средств пятой колонны, готовившей капитуляцию Франции. Французский народ вскоре ответил на него восстанием франтиреров.


Югославский крестьянин, рабочий, интеллигент, «гордый внук славян», с первых же дней немецкого нашествия предпочел умереть львом, нежели быть бараном и рабом Гитлера. Но судьба пародов схожа во многом с судьбой отдельного человека. Нерешительный и робкий человек, трус, в боевой обстановке погибает чаще, чем воин, который, презирая смерть, воюет отважно. Ведь смелого пуля боится, храброго штык не берет.


В конечном счете то же происходит и с народами. Как ни велики жертвы народно-освободительной борьбы Югославии, они оказались меньше, чем жертвы мирного населения в итоге фашистского террора. Почти за четыре года боев Народно-освободительная армия Югославии потеряла около 230 тысяч бойцов. За то же время гитлеровцы загубили в оккупированных ими районах полтора миллиона человек, почти десятую часть всего населения страны.


Югославские борцы за свободу победили, завоевали достойную жизнь именно потому, что готовы были умереть за нее. И в этом своем подвиге они тоже вдохновлялись немеркнущим светом примера далекого, но близкого советского брата. Даже в самые мрачные недели войны, в сорок нервом и сорок втором, гром пушек на берегах Москвы и Волги доходил до Дравы и Дуная как сигнал к бодрости и надежде. А когда советские армии перешли в наступление, югославские партизаны, полуодетые и часто голодные, торжествовали в своих горах, как в самый светлый праздник.


Наши корабли еще не успели прорваться по Дунаю к югославским селам, а сербские партизаны и просто рыбаки, моряки пробирались к нам навстречу. Они служили нам проводниками, лоцманами, участвовали в самых рискованных десантах, на маленьких суденышках перевозили танки, показывая чудеса ловкости и отваги.
Спросите у любого офицера или краснофлотца, которому пришлось сражаться в районе Турну-Северин, не знает ли он капитана «Сербии». Как же? И кто же не знает «Сербии»? Фамилию капитана многие забывают, но его так и зовут по имени корабля.
- Товарищ «Сербия», пойдем в рейс?
- Пойдым, пойдым,- отвечает капитан, и его смуглое лицо расширяется в приветливой улыбке.


О капитане «Сербии», вероятно, можно сказать, что это типичный представитель южных славян: смуглое лицо, блестящие черные глаза и добродушнейшая мягкая улыбка, свидетельствующая о том, что этот дунайский крепыш является милейшим человеком.


Корабль его пышно именовался «пароходом», но даже в дунайских масштабах является крохотным суденышком. Как и многие другие югославы, капитан «Сербии» явился к нашему командованию, едва только появились вблизи первые советские части, и предложил себя и свой пароход в полное его распоряжение.
Вскоре «Сербия» прославился как человек, которому можно поручать самые, казалось бы, невыполнимые задачи. Естественно, что он знает Дунай лучше углов своей квартиры на берегу.


Неудивительно, что человек храбр. Советских моряков трудно удивить храбростью. Но «Сербия», показав себя отличным капитаном и отменной храбрости человеком, обнаружил такую изобретательность в самых сложных положениях, что заслужил у наших товарищей всеобщее уважение. Эта изобретательность капитана, его ловкость при решении технических и боевых задач могла быть следствием только горячего желания сделать все возможное для Красной Армии и советских моряков, такого желания, которое утраивает все духовные и физические силы человека.


Война быстро отгремела в этих местах, бои шли уже далеко за Белградом, и «Сербия» со своим «пароходом» был оставлен в тылу Дунайской флотилии обслуживать нужды одной из важных баз. В минуту особого благодушия, если вы с ним хорошо поговорили и хорошо покурили, он залезает во внутренний карман кителя, вытаскивает портмоне и оттуда осторожно извлекает тщательно сложенную бумажку. Командование одной из частей Красной Армии удостоверяет, что капитан «Сербии» в тяжелые дни боев оказал значительные услуги.


- Вот, - говорит капитан, и его улыбающееся лицо принимает на миг выражение торжественной серьезности.
По бумажка спрятана, и «Сербия» снова смеется и блестит полукругом сверкающих на смуглом лице зубов. И, видя его, здорового, веселого, дружеского, невольно подумаешь: хорошо с таким товарищем в бою; ну и за столиком в какой-нибудь таверне тоже неплохо...
Появление первых краснофлотцев на югославском берегу собирало толпы сербов. Они кланялись, улыбались, плакали светлыми слезами радости, кричали: «Здрав! Здрав! Друже, друже!..»


Усталый, разгоряченный краснофлотец присел на улице отдохнуть.
- Нет ли попить,- говорит он,- воды...- Крестьянка выносит ему кружку вина. Краснофлотец смущен. Он разъясняет: воды. Хоть и близок сербам русский язык, но, должно быть, не понимают.
- Воды! - повторяет он снова и отклоняет поднесенную кружку. Но нет, она поняла, эта добрая женщина. Он видит это но ее глазам, по ее дружеской настойчивости, по улыбкам всех окружающих.
При мне к капитан-лейтенанту Колесникову пришли два незнакомых серба из ближайшего югославского села и принесли какой-то бочонок. Вот, говорят, у вас скоро праздник (дело было педели за две до 7 ноября), так возьмите, пожалуйста. Это вино наше - зуйка.


Второпях Колесников не успел даже узнать, от кого сей дар, от всего ли села, от этих ли двух крестьян, и как их зовут...
Внимательными глазами, полными дружбы и доверия, глядят югославы на идущие по Дунаю советские корабли, на бесконечные колонны боевых машин, проходящие через их города и села.


Ты знаешь, - спрашивает усатый пожилой крестьянин у сио(чч) десятилетнего босоногого парнишки,- куда идет эта колонна?
В Берлин!-браво отвечает мальчуган. Л где она кончается? В Москве!


Так, сынок, - качает головой старик и, довольный, многозначительно поглаживает ус. Старику необязательно знать, что многие машины и корабли идут из мест куда подальше Москвы. Некоторые катера из соединения Державина воевали под Сталинградом, потом с Волги перебрались на Азовское море, прошли в боях через Мариуполь, Темрюк, Таганрог, Осипенко,
Марк ч арный, но дунию


Керчь, вырвались в Черное море и, пройдя в беспрерывных битвах по Дунаю более тысячи километров, были одними из первых освободителей Белграда.
Я видел в районе югославской столицы бензозаправщики, машины ЗИС, которые на колесах проделали весь путь войны от Сталинграда. Славные машины. В каких только не бывали они перестрелках! Все стекла кабины пробиты и рассечены немецкими пулями. На крыльях и самой цистерне следы осколков. Каждая часть машины говорит о долгой и нелегкой военной службе.

 

Сержант Остапчук, водитель одного из таких БЗ, с которым мне пришлось проделать часть пути, расскажет о своем опыте и опыте своей машины столько, что можно составить книгу об истории БЗ, прошедшего из Сталинграда в Белград.
Он идет и дальше. Он придет в Берлин, как сказал сыну югославский крестьянин.

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.