Последние новости
10 дек 2016, 19:10
Избранный президент США Дональд Трамп опроверг информацию о том, что он будет работать...
Поиск



Рассказ. Д. Холендро: плавни

Рассказ. Д. Холендро: плавниМожет быть, не каждый представляет себе, что такое плавни... Сколько ни оглядывайся, повсюду — залитые водой и поросшие камышом пространства. Вода и камыш. Некуда ступить ногой, чтобы не провалиться в воду по грудь, а то и с головой. Эти затопленные земли, неизвестно кем и когда названные так точно и мудро, образуются в низовьях крупных рек, которые, перед тем как исчезнуть в море, навсегда прощаясь с землею, разливаются, раскидывают по сторонам протоки, будто напоследок хотят обмять ее побольше.

Но что вытворяла Кубань, вообразить невозможно! Заросли камыша, поднявшего к солнцу лезвия длинных и острых листьев, наполнявших окрестности ночным шорохом, раздвигаются на многие десятки километров. Сотни разных, где широченных, где узеньких, проток рубят эти заросли солнечными саблями, а где-то камыш вдруг исчезает, как не было, и нараспашку открываются разливы чистой воды с длинной, как у моря, волной и, как море, сплошь изрябленной ветром.

До настоящего моря еще неблизко, но в пожарах рассветов и закатов сюда залетают чайки — кормиться, за рыбой. Стаями чайки носятся над плавнями лишь иногда, но всегда обитают здесь комары — до черноты в глазах. Непроходимой гущей свисают они с неба. Земля попадается случайными пятачками, которые называются не сушей, а «сушками». Все это и есть кубанские плавни, которыми река напоминает, что она действительно вольная.

Говорят, сейчас кубанцы, взяв плавни в свои руки, выращивают на этих просторах рис, и много, а в 1943 году, с весны до осени, там шли боевые действия, причем это был не крохотный участок фронта, не уголок войны. С нашей стороны плавни втянули в себя целую армию, с немецкой — не меньше. Плавни стали северной оконечностью знаменитой линии обороны немцев, названной ими Голубой линией не только из-за обилия в ней воды, но и из-за голубых надежд гитлеровского командования ради нефти задержаться на Кавказе, благодаря прочности и непроходимости Голубой линии, протянувшейся от скалистых гор за Новороссийском до гнилых берегов Азовского моря.

Мне, будучи постоянным корреспондентом фронтовой газеты, довелось своими глазами видеть всю эту войну, и я подтверждаю: да, здесь воевали. Прорыв Голубой линии начался в Новороссийске, но общее наступление подхватили и в плавнях, висевших над дорогами, ведущими в немецкий тыл, к лермонтовской Тамани, к Черному морю, единственно возможными для врага дорогами отступления. Здесь воевали, хотя не выроешь окоп, чтобы укрыться, не пустишь танк и не поставишь орудие, чтобы поддержать солдата, не разведешь костер, чтобы сварить еду и вскипятить чай. Раненые не могли на воде дождаться санитаров, не подхватывались ими, а чаще всего тонули.

И ни могил, и ни следа, Одна вода, одна вода...

И тем не менее наши солдаты не испугались плавней, они пересилили все тяготы, применились к нечеловеческим условиям этой необычной войны. В наступление здесь ходили на камышовых плотиках, а обороняясь, как бобры, строили дамбы из грязи и камыша. Самым грозным оружием в плавнях стал миномет, потому что не требовал большой опоры, а мина не погружалась, как снаряд, в вонючую топь безмолвно, а разрывалась, едва коснувшись воды.

Главным героем повести и становится командир минометной роты лейтенант Павел Зотов, он придумывает минометную батарею, плавающую на плотах. Второй главный герой — санинструктор Ася, юная, но успевшая хлебнуть на войне всякой беды, как это нередко случалось с женщиной...

Назавтра, к вечеру, провожая разведчиков, Романенко вдруг сдернул с Агеева косматую кубанку и надвинул на него свою пилотку, заметно великоватую. Ничего, закроет уши от комаров и для маскировки удобнее.

Сутки Марат не сходил с дамбы, каждую минуту готовый поддержать разведчиков огнем. Сам слушал и других, не стесняясь, спрашивал: ничего не слышно? Меняя дежурных, буквально ни на минуту не оставлял пулеметы без стреляющих. Но «стреляющие» не стреляли.

Среди новой ночи, после луны, когда она закатилась за камыши, где-то далеко, за вражеской дамбой, простучали очереди. Быстрые и короткие. На нашей дамбе все дежурные мигом приготовились. Но там, в далекой перестрелке, наступил нескончаемый перерыв. Нет, не очень-то нескончаемый... Вот очереди еще короче и поспешней. Потом заладил тяжелый пулемет, долго колотил в ночь.

До рассвета напряженно всматривались в даль, словно пытаясь глазами пробуравить болотную тьмищу. Марат знал, что, захватив лодку (если удалось!), разведчики, чтобы обмануть немца, могли еще глубже уйти в его тыл, скрыться, там хватало для этого проток, заросших вроде нехоженых троп, и заводей с камышами. Агеев сказал: схоронимся на сутки, есть где.

И еще ночь. Какая тихая и бесконечная, с ума сойти! Лишь па зорьке, на мокрой, смердной, но все же зорьке, коснувшейся розовым светом тумана над водой, с противоположного берега ударили кинжалы пулеметов и автоматов, безнадежно пытаясь испороть туманное одеяло над разливом.

Ухо уловило растущий стрекот лодочного мотора. Агеев идет! Моторку взяли! И сердце заколотилось чаще. Обещал, будет лодка, и еще не видно, а уж слышно: идет. К пулеметному огню немец добавил мины. И все туда же — по лодке.

Из центра и с флангов нашей дамбы, прикрывая невидимых разведчиков и отвлекая на себя вражеский огонь, вовсю заработали пулеметы. Минометчики тоже обстреливали своих противников и разделили их: вражеские мины полетели и в разлив, и над нашей дамбой в глубь камышей, а наши мины вдруг тревожно оборвали свой трепещущий клекот. Нет, вот он, вот они! Меняли позицию, значит. Зотов понаделал множество позиций, чтобы путать немца.

 

Да тут долго с одной и не постреляешь, осядет, заглотит. Командир первого взвода, которого он оставил на эти дни за себя, стрелял уверенно и расторопно, а ведь был совсем мальчишкой с виду, щуплым и писклявым. Все они, эти молодые минометчики, постепенно заменившие «стариков», были похожи на мальчишек. А дело знали...

Когда наши минометы снова замолкли, «переползая» на другие «сушки», из тумана показалась лодка. Одна. Что за черт! В ней не было видно ни души. Лодка приближалась, выбираясь из белых облаков, засвеченных зарей.

Наши ми пометь! вновь ожили, создавая огневую завесу, и Марат заклинал лодку прибавить скорости, но она шла все так же ровно, и так же ровно трещал ее мотор, как будто ничего ее не касалось. Она шла, как пустая, сама по себе.

Едва она, не сбавляя ходу, вонзилась в нашу дамбу и мотор забурлил, превратив только что тихую воду в пену, а пену смешав с туманом, Марат, не первый раз забыв об опасности, прыгнул в лодку. Слава богу, сказала бы мама Галя, побегал на моторках по Днепру, без труда справился с подвесным мотором на этой железной посудинке, аккуратно покрытой зеленой краской, и, сопровождаемый каруселью пуль, завел ее за дамбу.

В лодке на спине, ногами вперед, лежал Пышкин. Его круглая щека была глубоко рассечена осколком мины, который пробил один борт и упал у другого. В двух местах гимнастерка намокла от крови. Пышкин чуть дышал...

Военфельдшер, прибежавший со своей укладкой в деревянном чемоданчике, сделал Пышкину два укола, вырезал куски гимнастерки, вытер кровь, стал щедро мазать йодом и бинтовать. Комбат просил, а потом и кричал, чтобы разведчика вернули в сознание, хоть на миг, чтобы узнать: где Агеев?

Военфельдшер приминал свои нелепо топорщившиеся усы к щекам, будто вытирал о них кровавые пальцы.
— Его надо в медсанбат. Срочно.

Комбат заплакал. Потом ему сказали, будто из его глаз кати-253 лись слезы. А самому помнилось, что кричал:
— Но я должен узнать про Агеева! И Марасула! Где они? Этого никто не скажет, кроме Пышкина!

И вдруг оба увидели, что Пышкин открыл свои кукольные глаза, ясные, как у проснувшегося ребенка.
— Можешь говорить? — спросил комбат.

Пышкин долго набирал воздух, а выдохнул враз, будто сказал: да.
— Где Агеев? Убит? Ты сам видел?

Пышкин опять вздохнул и завозился. Военфельдшер помог раненому, и тогда оба увидели пилотку, заткнутую в штаны. Марат сразу узнал ее. Это была его пилотка. Она, значит, осталась на воде, и Пышкин подобрал ее. Он взял и помял ее в руках...
— Говорил что-нибудь Агеев? Ну, вспомни!

Пышкин опять медленно набрал в себя воздух и, превозмогая боль в щеке, пробормотал странные агеевские слова:

Какая красотища... Жить нельзя, а любоваться есть чем...

Романенко ушел с пилоткой в руках. Где-то остановился и еда пил зубы так, что в ушах заныло. Вернулся чуть ли не бегом и спросил фельдшера:

— Кого пошлете сопровождать раненого?
— Санитара Малахова.
— Нет. Панкову.
— Дорога такая... Не справится.
— Она? Заготовьте требование, пусть получит перевязочные средства. На это прибавьте ей время. А вернется с минометчиками... Понятно?

Под его свирепым глазом военфельдшер больше не решился возражать. Шагая к штабу, комбат снова остановился по колено в грязи, разгреб камыш и невольно подумал: «Где тут красотища? Какая? Чем любоваться?» Ничего, кроме гнева, не вызывало это гиблое место в его сердце. Сквозь камыш мимо пробежала Ася. Остановить ее? Нет. Поздно. Вот и Аси нет... С кем же он остался?

И совсем нечаянно, из каких-то глубин, пришел облик маленького человечка. Его сына. «После войны привезу мальчишку в плавни. Вдвоем подплывем на лодке к какой-нибудь «сушке», походим и отыщем старые гильзы... А что еще? Больше ничего не найдешь...»

18 мар 2010, 10:02
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.