Последние новости
04 дек 2016, 21:59
Все ближе и ближе веселый праздник – Новый год. Понемногу начинают продавать...
Поиск

» » » » Статья Николая Литвина «Первый казачий мятеж»


Статья Николая Литвина «Первый казачий мятеж»

Статья Николая Литвина «Первый казачий мятеж»

«Одна из первых страничек еще только начинавшейся некогда великой донской трагедии, эпизод из жизни ста­рого Новочеркасска, доживавшего последние сказочные дни, отмеченные огнями, теплившимися вокруг бессмерт­ных теперь Каледина и Назарова.

Много моментов, эпизодов и встреч тех дней мне пред­ставляются теперь, сквозь уже существующую дымку исто­рической дали, рядом маленьких, мягких исторических акварелей, колоритных листов, оторванных ветром от че­го-то большого и целого, еще неподобранных, еще нося­щихся в пространстве.

И вот, эти дни - грустные акварели зимнего Новочер­касска, только что почувствовавшего, что над приближаю­щейся донскою весною стало новое, нежданное, грозное, отвратительно давящее, смертельное. Сквозь старые сте­ны областных учреждений, в покойные гостиные новочеркасских особняков вдруг ворвалась сумбурная и тре­вожная весть о каких-то мрачных людях, где-то делающих новую донскую власть и грозящих грязными кулаками старой донской столице.

В Новочеркасске стало известно о мятеже казака Подтелкова. Атаману донесли, что станица Каменская объяв­лена новой столицей нового, «трудового» Дона, и что отту­да ощетинились на Новочеркасск казаки-фронтовики, вы­бросив за Зверево угрожающий авангард лейб-атаманцев.

В правительстве имелись перехваченные телеграммы вождей трудового казачества к вождям советских армий. В этих телеграммах говорилось, за сколько Подтелков и Кривошлыков продали свободный доступ в донские степи эшелонам Крыленко. Атаман знал и видел все и страдал большою, кристальною душою.

- Если казаки идут с ними против нас, я с ними драть­ся не могу.

А из Каменской приходили все новые и новые вести. Стало известным, что на перенесенном в станицу из Воро­нежа съезде фронтовиков приняты запальчивые решения, и что неизбежность кровавой гражданской войны на До­ну - очевидна.

Правительство решило использовать все средства для того, чтобы не пала на голову донской власти историче­ская ответственность за происходившее.

12 января решено было отправить в станицу Камен­скую делегацию для выяснения положения и переговоров с противной стороной. К этой делегации удалось при­строиться мне, военному корреспонденту газеты «Воль­ный Дон», и художнику Л. Кудину. Тогда я печатал в газете свои беглые корреспонденции об этой поездке, и теперь мне хочется набросать лишь в общих чертах обстановку, среди которой начались события, закончившиеся огром­ной трагедией донского народа и безмерными искупи­тельными жертвами, обагрившими грустные новочеркас­ские акварели святою кровью лучших донских людей...

12 января на Новочеркасском вокзале за несколько ми­нут до отхода поезда с членами делегации был А.М. Кале­дин. Атаман беседовал с отъезжавшими и говорил делега­там:

- Вы все-таки мягче с ними как-нибудь говорите. Я не знаю, в чем, собственно, там дело, но если это, действи­тельно, наши же, донские казаки, выбрасывают «трудовые» манифесты, подымают боевой клич против меня, - нам ничего не остается делать...

Мне атаман сказал:

- Очень хорошо, что вы едете с этой делегацией. На­пишите все так, как есть на самом деле.

После этого я видел атамана всего несколько раз, и эту встречу на грязном вокзале, переполненном приезжавши­ми и уезжавшими волонтерами, среди суетившихся чего-то ожидавших людей, - я не забуду.

Атаман говорил таким тихим, покорным голосом, та­кое покойное и светлое было у него лицо... Тогда не могла прийти в голову страшная мысль, но, вот теперь, почему-то кажется, что тогда именно уже начал разливаться кру­гом тот жуткий колорит последних дней в донской столице, который окрасил багрово и грозно незабываемое 29 ян­варя...

В составе делегации ехали П.М. Агеев, крестьянин Светозаров, Бадьма Уланов, Г.И. Карев, популярный делегат войскового круга - «дядя Митяй», член совета союза ка­зачьих войск есаул Аникеев.

Замечательная поездка, через станции, занятые парти­занами Войскового правительства, чрез глухо шумевший горный Грушевский район.

Помню любопытную путевую деталь - встречу с людь­ми, уже бросившимися в закипавший боевой водоворот, при первой тревожной вести, добровольно ставшими на честный пост зоркого, ответственного часового.

На перроне станции Сулин выстроена маленькая воин­ская команда. Молодежь, почти мальчики, закутанные в длинные, мешковатые шинели. Стоят в две шеренги, слов­но на параде. К ним подходят члены правительства с Агее­вым впереди. Раздается громкая отчетливая команда:

- Смирно!

От первой шеренги отделяется молодой прапорщик и с рукою у козырька фуражки подходит к Агееву.

- Для чего вы выстроили своих людей?

- Для встречи делегатов Войскового правительства.

- Кто вы?

- Мы - партизаны есаула Чернецова.

И прелестные нотки гордости прозвучали в отчетли­вом ответе прапорщика. На партизанов глядят с большим вниманием. Еще бы! О Чернецове уже ходили легенды, де­сять чернецовцев разгоняли целые эшелоны красногвар­дейцев.

Такая же встреча на разъезде Черевково, и, наконец, ос­вещенный газовыми фонарями, людный перрон Зверев-ского вокзала.

Зверево - в руках повстанцев. Шумной и буйной тол­пой фигуры в серых шинелях осаждают подкативший де­легатский поезд. Здесь уже не те почтительные взгляды, не те приветственные встречи, которые мы видели от Ново­черкасска до Черевково. Окружают тесно и бесцеремонно. И в этой враждебной толпе ловлю сначала непонятные слова:

- Вот этот, видишь - попом переоделся.

Разъясняется. Кем-то был пущен слух, что в составе де­легации едет сам переодетый генерал Каледин. Не видав­шие в глаза атамана серые фантазеры быстро сочинили легенду о том, что священник, ехавший с нами в поезде, был не кто иной, как Войсковой атаман.

Нелепая легенда так же быстро умерла, как народилась.

- А который Богаев?

Разве не видишь, вон тот, высокий, в серой шапке.

- То сам Агеев, а Богаев в Черкасске остался.

В толпе шныряют юркие люди в штатском. Много встречал я их в дни скитаний по революционному фрон­ту, по улицам революционных городов. Все похожи один на другого, неубедительные, нелепые застрельщики, спо­собные только настроить толпу на насилие, на самосуд.

Какой-то прапорщик, кажется, Крюков, революцион­ный комендант Зверево. Он строго читает мою телеграм­му в газету и покровительственно говорит:

-     Да, вы пока верно освещаете положение. Что ж, мо­жет быть, мы и сговоримся с правительством.

Замечательный тон и апломб. И я невольно думаю:

-  Какой портфель в будущем кабинете Подтелкова грезится этому юному, сегодняшнему станционному ко­менданту?..

А в зале 1-го класса иная картина. Здесь уже более часа говорит со стула Агеев. Ему кажется, что говорит он хоро­шо и тепло. И нам так кажется...

Но кругом уже атмосфера митингового скандала. И ка­жется, что вот, вот, совсем потонет в ней мысль и смысл того, ради чего явились сюда черкасские люди. Мятежная, крикливая станция. Я не забуду этот станционный зал, шумную серую толпу, тонувшую в тяжелых облаках махо­рочного дыма, равнодушный треск телеграфного аппара­та за дверью, и неподвижную фигуру Агеева среди крича­щей толпы.

Вечер 12 января.

Люди в черных чуйках, гастролеры Каменской и Воро­нежа, сказали, чего они хотят:

- Долой буржуазное правительство!

Под эти крики новочеркасские делегаты проходили среди живых серых шпалер к вагонам. Под эти крики по­езд медленно двинулся к Каменской.

От проезжего военного врача, севшего в наш вагон, уз­наю постепенность каменских событий. Большевистское выступление здесь подготовлялось давно, но долго приез­жим агитаторам не удавалось поднять восстание против Каледина. 10 января в станице открылся перебравшийся сюда из Воронежа «Съезд фронтового казачества». Обра­зовался военно-революционный комитет, выпустивший «манифест» к донскому, народу. В этом манифесте указы­валось, что съезд берет в свои руки «почин освобождения трудового казачества от гнета контрреволюционеров из Войскового правительства, генералов, помещиков, капи­талистов, мародеров и спекулянтов». Говорилось, что 11 ян­варя власть в области переходит в руки в.-р. комитета.

До пришествия в Каменскую воронежских большеви­ков в станицу наезжал вездесущий Сырцов. Немалую роль в Каменской играл портной Шаденко. Человек с любопыт­ным прошлым:

- Вор, неоднократно привлекавшийся к суду по обви­нению в сбыте фальшивых денег.

И другая фигура из галереи каменских деятелей.

Присяжный поверенный Диесперов, наезжавший сюда из Питера и доставлявший станичникам много скверных минут. Определенный политический проходимец в про­шлом с именем, затерявшимся в бесчисленных комиссиях Смольного.

Воронеж дал новые имена:

Подтелков, Кудинов, Кривошлыков, Маркин. О них го­ворят еще мало, но душа каменских событий - они.

Долго поезд стоит в Лихой. Долгий разговор с предста­вителями здешнего комитета. Снова движемся дальше, в глубокой ночной мгле. Незаметно для самого себя засы­паю и просыпаюсь от чьих-то торопливых толчков. Кто-то из спутников расталкивает меня и взволнованно гово­рит:

- Вставайте скорей, нас хотят арестовать. Ничего не понимаю.

- Где мы?

И слышу возглас П.М. Агеева в другом конце вагона:

- Обыскивать себя мы не позволим. Кто приказал де­лать вам это новое насилие?

При свете фонаря разглядываю лица новых людей, за­полнивших коридор вагона. Казаки, как казаки. Традици­онные вихры над левым ухом, папахи и фуражки, сдвину­тые набекрень. В руках винтовки.

Начинается новый разговор:

- Забирайте вещи и очищайте вагон.

- Почему? Мы же в нем обратно поедем.

- Ну, это будет видно, куда и на чем вы поедете об­ратно.

С молчаливой покорностью выходим из вагона на хо­лодный морозный воздух. Станица погружена во мрак. Нас обводят вокруг вокзала и, не заходя на станцию, ведут в станицу. Идем по острым мерзлым кочкам. Ногам боль­но. Угрюмо шагают по сторонам большевики-казаки с винтовками в руках. Странное шествие в ночной тишине по улицам словно вымершей станицы. Едва видны темные массы домов, чуть различаются высокие силуэты церквей.

Нас подводят к большому освещенному зданию. На крыльце толпятся люди в серых шинелях, расхаживают вооруженные часовые. Что это, тюрьма?

Нет, это помещение военно-революционного комите­та. Нас вводят в одну из комнат Каменского Смольного. За­плеванная и накуренная комната битком набита людьми. Нас ждали и встретили гробовым молчанием. Мы - среди героев Каменской революции...

До рассвета - кошмарное, ужасное заседание Камен­ского комитета, и на нем - гастроли новочеркасских де­легатов. Ожесточенная мертвая схватка... А с обеих сторон уже чувствовалось, что совсем напрасна Новочеркасская попытка, что Каменский Смольный решил определенно и СТОЙКО:

- Нечего нам с вами политику разводить. Или вы, или мы...

И так хорошо вырисовывался при свете грязной вися­чей керосиновой лампы в этой страшной комнате апофе­оз политики Подтелковых и Кудиновых:

-       Повесить этих Калединых и Богаевских! Заседание проходило в развязном специфически-вуль­гарном порядке. Хорунжий Маркин читает декларацию.

- Да, мы совершаем государственный переворот. Его идея? Мы идем под флагом трудового казачества. Мы вы­бросим за борт все старое отжившее, неспособное; мы да­дим новую необыкновенную жизнь.

Агеев, Светозаров...

Слова о Каледине в этих стенах.

Теперь, когда смотришь из нашего маленького, но уже исторического далека на эти минуты, - какими они ка­жутся сейчас ненужными, и как кощунственно звучало то­гда имя огромного, непонятого человека, донского атама­на Каледина, имя, вызывавшее на тупых лицах предтеч «новой жизни» - злорадные улыбки.

Сквозь окно уже врывались лучи утреннего рассвета. И, вот тогда, в полусумраке нового дня, выпрямилась малень­кая фигура. Посланник калмыцкого народа Бадьма Уланов сказал речь. В глазах и голосе калмыка - негодующая ду­ша его страдающего народа. В словах о Христе и Будде - и ласка всепрощения и грозное «помни» о грядущем.

И в душах у слушавших - что-то новое, забытое, про­сыпающееся. На лицах - отблески душевной борьбы и на­леты тяжкого сомнения в себе...

Но надолго ли проснулась похороненная совесть?

Бедные, большие дети, побревшие за продавшимися проходимцами...

С требованиями, решительными, ультимативными, требованиями Каменского правительства новочеркасская делегация покидала ночное заседание. Учащенно дышала грудь на утреннем воздухе. Станица просыпалась робко и боязливо, мятежная, вошедшая в войну отцов и детей.

Было ясно:

Ночью на 13 января порвалась тонкая веревочка, свя­зывавшая едва державшиеся мирные донские дни. Поды­малась черная хмара над степью, и уже на палитре зимне­го донского неба мешались зловещие краски. Разлился багровый фон, на котором 29 января последний раз под­нялась твердая рука Каледина...

Источник:
29 янв 2009, 15:35
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.