Последние новости
09 дек 2016, 10:42
Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 8 декабря 2016 года...
Поиск

» » » » 2-я часть статьи Виктора Севского «Два казака» — «Николай Голубов» из журнала «Донская волна»


2-я часть статьи Виктора Севского «Два казака» — «Николай Голубов» из журнала «Донская волна»

2-я часть статьи Виктора Севского «Два казака» — «Николай Голубов» из журнала «Донская волна»

«На нем кровь первого партизана Чернецова, послед­него атамана Назарова, Волошинова и позже Митрофана Богаевского.

Голубов не был сам палачом донских вождей, пала­чом был другой, а он был чем-то средним между Иудой и Понтием Пилатом: то продавал, то умывал руки, сторо­нился и даже рыдал, когда узнавал о смерти им продан­ных.

В августе на круге Митрофан Богаевский обмолвился о Николае Матвеевиче Голубове: - Я помню его гимнази­стом. Он всегда ходил с засученными рукавами и искал случая, с кем бы подраться.

Засученные рукава у Голубова остались на всю жизнь, несмотря на двойной просвет на погонах. Всю жизнь ис­кал случая, с кем бы подраться. Кончил гимназию, посту­пил в университет, но загремели на Дальнем Востоке японские пушки и студент Голубов меняет тужурку с голу­быми петличками на казачий мундир и идет в Маньчжу­рию добровольцем. Там лихо дерется и возвращается в Новочеркасск в чине сотника с Георгием в петлице. И ка­заки говорят: - Честно заработанный Георгий!

(Примечание. Георгиевских наград Голубов не имел. В Рус­ско-японскую войну только один из Донских частей (да и сам - не природный казак) Васильковский получил орден Св. Георгия 4-й ст. За отличие в делах против японцев Н.М. Голубов награж­ден: С-3 МБ и М-3 МБ., - С.К.)

Голубов гуляет по московской улице, покоряет гимна­зисток и берет приступом рестораны и пивные. А затем, оставив после себя шлейф скандалов и дебошей, удаляется в Томск и поступает в Технологический институт. Снова скандалы и, томский редактор не вытерпел - «пропеча­тал» Голубова. На беду редактор оказался евреем, и Голу­бов устраивает еврейский погром. Маленький погром, но ведь Голубов еще сотник, а не войсковой старшина, не штаб-офицер: большой погром еще впереди.

Возвеличенный громкой хвалой сибирской прессы, возвращается в Новочеркасск и здесь скучает, пока в его положение не входит Фердинанд Болгарский, объявляю­щий войну Турции. Славяне идут на Цареград. Голубов ве­сел, обряжается в военный мундир и едет на Балканы.

- С Голубовым я познакомился под Андрианополем, - рассказывал мне один рубака-воин штабс-ротмистр.

- Как-то в солнечный день на горке блеснул широкий красный лампас. Столбы пыли, что-то гремит - катится. Ближе, ближе и, из-за клубов пыли показывается сперва орудие, а за ним какой-то коренастый казак, удерживаю­щий бег орудия с горы за лафет. Это был сотник Голубов. Фуражку он потерял и лоб закрывал громадный вьющийся вихор непокорных каштановых волос, лицо было потное, красное.

- Увез у турок орудие на себе.

И там, на Балканах, Голубов жил с засученными рукава­ми. Его ценили, славословили, как героя, но Болгария, в онце концов, попросила Россию отозвать Голубова. В Новочеркасске студенты острили:

- Голубов царя Фердинанда с королем Петром поссо­рил.

А старожилы по этому поводу вспомнили забавную ис­торию об одном подъесауле. Стоял подъесаул с полком в Финляндии и от скуки пьянствовал. Поехал однажды в пьяном виде с казаками купаться в пограничной речушке. Выкупался, и вплавь переплыл речушку и, так, в чем мать родила, со взводом казаков появился на чужой террито­рии - в Швеции. Шведы-пограничники в смущении от­ступили в ближайший городок, подъесаул за ними въехал в тихий городок тихих шведов. В городе началась паника: приехали пьяные казаки, очевидно, Россия объявила вой­ну. А казаки погарцевали на конях - голые, в одних фу­ражках, и уехали обратно.

У шведов же был большой переполох: войска отступа­ли, войска группировались... А подъесаул понял все значе­ние им содеянного только после сильного нагоняя коман­дира полка.

- Ведь вы, батенька, чуть Россию в войну со Швецией не втянули!

Что-то подобное творил на Балканах и Николай Голубов. Пришлось ему возвращаться в Новочеркасск. В участ­ках отточили перья и приготовились писать протоколы. И пописывали, ибо что же было делать Голубову, если на земле мир и в человецех (? - С.К.) благоволение?

Заскучал... Встрепенулся., едва началась мировая война, опять бранные поля, опять лихие схватки. Сколько кор­респонденции написали военные корреспонденты о ка­зачьем сотнике Голубове. Удали ему не занимать стать, лю­тости к врагу тоже. Мне явился и божился один из боевых товарищей Голубова, что Николай Матвеевич на фронте сам вызывался казнить пленных и после с наслаждением рассказывал, как он расстреливал и вешал.

На полях Польши и Галиции он развернулся во всю ширь. В одной из схваток его ранили и он снова поехал в

Новочеркасск лечиться. Погоны сотника сменили погоны штаб-офицера - войскового старшины.

Герой войны был обласкан генералом Покотило, на­казным атаманом, одним из самых ужасных для Дона. Все душил атаман Покотило, и Дон в его дни даже черное «Рус­ское Знамя» звало «Покотилией». Приехал на Дон царь Ни­колай Александрович - генерал Покотило представил ему своего любимого офицера, а фотограф запечатлел для ил­люстрированного журнала красивую группу: государь им­ператор милостиво разговаривает с Николаем Голубовым. Голубов замер в живописной позе верноподданного с ру­кой у козырька, сбоку стоит генерал Покотило.

Царь бросил окурок папиросы, Голубов стремительно поднял его и спрятал у себя на груди. В марте 1917 года на митингах не было более сильных речей во славу пришед­шей свободы, чем речи друга Покотило. Казаки-фронто­вики на руках носили Голубова и послали своим предста­вителем в исполнительный комитет.

Голубову уже грезилась атаманская булава, но ее вре­менно вручили Волошинову и Голоубов стал «леветь» не по дням, а по часам. Когда власть из рук исполнительного комитета перешла к кругу, Голубов завладел сердцами и умами фронтовиков в военном комитете и оттуда делал вылазки на круг и здесь пытался громить стариков и упре­кал их в реакционности. Старики заглушали речь Голубова криками негодования, и Голубову приходилось покидать трибуну и проходить сквозь строй стариков, подчас рис­куя бортами тужурки. В корниловские дни Голубов по­явился в Ростове и здесь произнес пламенную речь против Корнилова.

- Русский народ возведет на эшафот офицерство и это будет по заслугам.

Из Ростова Голубов поехал по Дону ловить «мятежно­го» Каледина. По пути Голубов заезжал в казачьи полки и бросал семена раздора в казачью семью. Два-три офицера примкнули к Голубову и два полка вынесли резолюцию против Каледина и его правительства. Голубов метался по станциям железной дороги в поисках Каледина. Царицын­ский совет рабочих и солдатских депутатов был очарован Голубовым и прислал на Дон приказ о назначении Голубо­ва атаманом вместо Каледина. Не было на Дону еще атама­нов милостью Царицына.

Старики на круге требовали исключить Голубова из ка­зачьего сословия.

- Лишить его на Дону хлеба и воды! Арестовать! Голубов несколько дней скрывается, а затем появляется

на круге. Я видел донских стариков только два раза в апо­гее гнева и, первый раз, когда Голубов появился на круге. Ветхий старик из задних рядов крикнул: - Голубов при­шел.

Мгновенно старики повскакали с мест, оглянулись на­зад и зашумели. В проходе между рядами скамей стоял Го­лубов. Наклонив упрямую голову вниз с непокорным ви­хром на лбу, он напоминал в тот миг молодого быка, гото­вого боднуть первого, кто дерзнет его тронуть. Старики соскакивали со скамей и с угрозами двигались к Голубо­ву. - Царицынский атаман! На Каледина руку поднял!

Голубов сделал жест рукой, желая что-то сказать. Но шум не стихал, старики не хотели его слушать.

- Вон с круга! На гауптвахту! Удалить его - он не смеет быть на круге!

Голубов поднял голову, рукой отбросил назад свой ви­хор и гордо посмотрел на стариков. В этот момент он был даже красив: смело смотрел в глаза опасности. Говорят, он и на фронте любил посидеть на бруствере во время жар­кой перестрелки.

И стариков поразила поза Голубова - они останови­лись на мгновение. Голубов снова сделал жест рукой, но старики стряхнули с себя мгновенное очарование и снова зашумели. Председатель круга предложил Голубову не ис­пытывать терпение круга и уйти. Но Голубов не уходил и два юнкера бережно взяли его под руки и повели к выходу. Голубов упирался, оглядывался и сыпал угрозами по адре­су стариков, а те из себя выходили и слали вслед Голубову проклятия и ругательства.

Сам Митрофан Богаевский выступил защитником Го­лубова, когда на повестку дня на круге был поставлен во­прос об исключении Голубова из казачьего сословия. Мит­рофан Богаевский напомнил старикам о свободе убежде­ний, каждый верует по-своему - за это карать нельзя. Старики выслушали своего любимца и сделали ему уваже­ние: «оставили Голубова в казаках».

- Не умеем мы с Алексеем Максимовичем ходить кри­выми дорогами, не умеем политику делать, а ведь мы мог­ли бы давно уже Голубова иметь не врагом, а другом. Нам бы Николая Матвеевича в войсковое правительство про­вести и, куда бы его оппозиция делась, как рукой бы сняло! Или произвести его в генералы, ведь у него давно выслуга есть на генерала, да никто представлять не хочет: человек уж больно беспокойный. Ну как бы генерал Голубов, - смеялся как-то Митрофан Богаевский, - пошел бы на крайнюю левую.

Несомненно, Митрофан Богаевский был прав: эполеты скомпрометировали бы Голубова в «левых» кругах. Но... кривые пути были заказаны и Голубов пребывал в оппози­ции. Из противоречий был соткан Голубов. Величал со­циалистов товарищами, сам в «товарищах» пребывал, но и боевых товарищей не забывал. Зашел как-то в военный ко­митет, а там боевого генерала судят.

Стояла дивизия генерала на отдыхе в Донецком округе. Казаки кушаки сняли, молодое вино у кумушек-казачек пробуют, веселятся. Не заметил один урядник генерала, как тот проходит, чести ему не отдал. Генерал выругал урядника черным словом. Урядник - георгиевский кава­лер пожаловался в военный комитет. Комитет судит гене­рала: не отвечает духу времени командир дивизии.

-     Позвольте, товарищи, - возвышает голос Голубов, - да вы знаете генерала? А я его знаю. Мы в Галиции вместе с ним были: он десятым полком командовал, сухарем по­следним делился с казаками, под Баламутовкой белый крест заработал, настоящий воин; а вы говорите: «не отве­чает духу времени!»

Товарищ по Баламутовке заслонил в тот миг для Голу­бова принципы товарищей по партии, хотя едва ли Голу­бов искренне разделял веру какой-либо партии. Слишком уже он был вихраст и громоздок для «партийного хомута».

Запахло мятежом в Ростове в ноябре 1917 г. и Голубов поспешил в Ростов. Здесь он схватывается с большевиком Жаковым, когда тот запальчиво говорит в военно-револю­ционном комитете:

- Мы утопим в крови Каледина, если он пойдет на Рос­тов! Маленький, «окурок», а не человек, - Жаков возмутил своей фразой большого Голубова. Он поднялся во весь рост, широкий, мускулистый, смерил с ног до головы ко­ротким взглядом Жакова и закричал:

- А для меня всякая кровь - кровь, - сделал паузу, а за­тем бросил в сторону съежившегося Жакова: - Даже ко­мариная кровь! - Погубил себя этой фразой Голубов: Жа-ковы позвали другого командовать красной гвардией, ме­нее строптивого.

Вернулся Голубов в Новочеркасск и стал по полкам хо­дить, пропаганду вести - от безделья и то рукоделье! Но в Новочеркасске было другое настроение - Голубова поса­дили на гауптвахту. Весь декабрь просидел Голубов на га­уптвахте, без него прошел третий круг, без него круг про­тянул руку крестьянам и рабочим и призвал и их к власти. Голубов с гауптвахты пишет письма Павлу Агееву:

-     Свершилась моя мечта - у власти все население До­на. Теперь я ваш друг, а не .враг. Дайте мне возможность сражаться в рядах защитников Дона с врагами России. Ва­ши враги - мои враги.

Богаевский пожимал каждую протянутую руку - он поверил Голубову и освободил его. В это время у всех на устах было имя Чернецова, первого партизана, его на ру­ках носили. Голубов заявил, что он покажет Ваське Черне-цову, какие бывают партизаны. Он в станице Луганской навербует себе удальцов и с ними вырежет большевиков в соседнем Луганске. Проводили Голубова в станицу и стали даже забывать его. А он нежданно-негаданно вынырнул и не в Луганске. В Новочеркасск прискакал партизан из от­ряда Чернецова с печальной новостью: Чернецов взят в плен Голубовым. Чернецов вел наступление на красную гвардию и сильно теснил ее. Вдруг во фланг и с тыла по­шли казаки. Чернецов послал сказать казакам, что с ними он не воюет. Но наступление продолжалось. Чернецов был ранен и с горстью партизан был окружен и взят в плен. Чернецов заплатил сперва пленом, а затем и жизнью за то, что на все безрассудно дерзал с маленькими силами. Он оставил главные силы в тылу у себя и они, узнав о пле­нении своего атамана, шли ему на выручку. Голубов пред­ложил Чернецову не лить напрасно крови и написать до­говор, по которому он, Голубов, гарантирует Чернецову сохранение жизни, а Чернецов предлагает своим партиза­нам прекратить наступление на отряд Голубова. Чернецов подписал договор, Голубов скрепил его, и договор был от­правлен к партизанам. Те со скорбью исполнили приказ любимого атамана и отступили.

Еще один удар в сердце Каледину: нет Чернецова, изме­нил Голубов. Не хотелось верить, все утешали себя надеж­дой: быть может, у Голубова есть однофамильцы. Но знав­шие Голубова говорили: в пленении Чернецова сказался весь Голубов. Чернецов, блестящий партизан, молодой есаул, производится за доблесть через чин - в полковни­ки. Это ли не удар по самолюбию Николая Матвеевича: у него выслуга на генерала, а его вдруг Васька Чернецов чи­ном обгоняет. И Голубов мстит... Ставит точку на карьере молодого партизана. Чернецов из рук Голубова попадает в руки Подтелкова. Подтелков убил Чернецова.

Голубову Подтелков сказал, что Чернецов убит при по­пытке бежать. С Голубовым была истерика, он сделал сце­ну Подтелкову, поплакал, но успокоился.

Собрал отряд из фронтовиков 27-го и 10-го полков, легкий и подвижный, и с ним направился на Новочер­касск. Снова его увлекла мечта о булаве, которую ему пре­поднесут фронтовики - его боевые товарищи. С ними он делил горе и радости на чужбине, вместе с ними идет на Новочеркасск, где сидит «злой генерал Калединов», «лука­вый Богаев», «кадетчики» и «юнкерья». Войсковой старши­на Голубов с ними, значит, он за трудовой народ, за трудо­вое казачество - ему и булаву в руки.

Социальная революция и самому Голубову, и его каза­кам да, пожалуй, и всем казакам, поднявшим знамя восста­ния против Каледина, представлялась только в виде пере­мены декораций в Атаманском дворце: вместо войскового атамана - трудовой атаман. А для Голубова еще проще: вместо Каледина - он, Николай Матвеевич Голубов.

Из столицы шахтеров - Александровска-Грушевского, от железной дороги повернул Голубов влево в казачьи ста­ницы Заплавскую и Бессергеневскую, а оттуда в Кривянскую. Забежал вперед, чтобы первым вступить в Новочер­касск, въехать победителем в тот город, где его третирова­ли, где его имя произносилось с презрением. Приехать и подарить врагам жизнь - Голубов умеет миловать!

Вожди Красной армии отпустили Голубова вперед: пусть впереди советских войск войдут трудовые казаки. В Новочеркасске же в те дни думали уже не об обороне До­на, а только о спасении самого города. Круг, господа каза­ки, ударили челом Голубову. 12 февраля, в понедельник, Голубов вступил в город Платова и Каледина. Обещал мир и спокойствие, но зашел на круг и увидел ненавистных стариков, хотя и не тех, что его гнали, и потешил себя: аре­стовал атамана Назарова и Волошинова и, опьяненный, пошел во дворец атамана, где еще витала тень Каледина. Здесь в конюшне атаманской он взял себе военную добы­чу, только военную добычу - коня Каледина. Грабителем никогда не был, и в февральские дни, когда в Новочеркас­ске грабили все, Голубов и Саблин были едва ли не единст­венными, у кого к рукам не пристала ни одна казачья ко­пейка. В конюшне Голубов взял себе прекрасного вороно­го коня Каледина. Может быть, вороной конь Каледина вынесет к булаве, под атаманский бунчук? Каледин в моги­ле, Назаров на гауптвахте - Атаманский дворец свободен. Даже враги на будущем круге трудового казачества отдадут голоса ему - для них он будет атаманом компромисса, а фронтовики в нем души не чают.

Голубов стал даже приобретать некоторые симпатии в городе. 13 февраля он послал к Саблину в Персияновку своих казаков сказать краснокомандующему, что в нем на­добность миновала и, он - Голубов, сам утвердит в Ново­черкасске советскую власть. Саблин ответил, что ему не было смысла с боем продвигаться два месяца на Новочер­касск, чтобы теперь уходить, не увидев столицы Дона, за­воевателем которой он себя почитает. Голубову же он на­поминает, что он только начальник авангарда и не боль­ше. Голубов поехал к Саблину в Персияновку. Саблин встретил его сурово:

- Вы наказной атаман, что ли?

Голубов вспылил и ответит очень многозначительно:

- Наказным атаманом быть не собираюсь!

Спасти Новочеркасск от вторжения советских войск ему не удалось; 13 февраля вечером они вступили в город и над городом донской сказки повис кровавый туман. Ручьями полилась кровь.

В субботу 20 февраля по приказу Подтелкова по дороге к тюрьме поздним вечером расстреляли атамана Назаро­ва, генералов Груднева, Усачева, Исаева, председателя кру­га Волошинова, подполковника Готта, войскового стар­шину Тарарина.

Когда об этом узнал Голубов, он опять зарыдал и побе­жал к Подтелкову.

-     Ты мне город залил кровью, палач!

Подтелков только усмехнулся: - Чудак, ваше благоро­дие! А тебе жалко?

Кровь Назарова легла на душу Голубова. Он попытался остановить дальнейшие потоки крови. Отряд его не знал покоя несколько дней: спасал обреченных и кое-когда ус­певал. В больницу пришла красная гвардия и стала заби­рать орлят с подбитыми крыльями - раненых партизан. Сестра милосердия побежала к Голубову спасите. Казаки Голубова поскакали к больнице и спасли партизан.

Подтелков собрал всех офицеров для регистрации и в кругу друзей одобрил проект вампира февральских дней - военного комиссара Медведева: просеять офице­ров и некоторых расстрелять немедленно. Голубов напом­нил о гарантиях, данных добровольно явившимся офице­рам. Подтелков и Медведев только рассмеялись: какой на­ивный человек! Тогда Голубов окружил своим отрядом судебную палату, где были собраны офицеры и где сидели Подтелков и Медведев, и обратился к казакам с речью: - Правил нами раньше атаман Каледин - он был ставлен­ником нашей старшины, но он был все-таки казак. А те­перь нами правит жид Медведев.

Левый эсэр, как он рекомендовался. Голубов так и ска­зал: жид.

-     Он хочет теперь расстрелять безоружных офицеров. Братцы, что с ним сделать с самим. Голубовцы гаркнули: расстрелять!

Бледный, с трясущимися губами стоял Медведев и ждал смертного часа. Дрожащим голосом крикнул он Голубову:

-     Я в Петроград поеду, я Ленину на вас жаловаться буду!

-   Жалуйся хоть самому черту! Я никого не боюсь.

Но испугался - выпустил Медведева из Новочеркасска. Медведев оправился от испуга и решил остаться в Ново­черкасске. Тогда казаки выкатили на Соборную площадь два орудия и заявили, что они сметут советы снарядами, если Медведев останется в Новочеркасске. Медведев уехал.

А Голубов был взят на подозрение и, чтобы он волю свою красному Новочеркасску не навязывал, поставили в городе шахтеров-красногвардейцев.

Оседлал Голубов вороного коня Каледина и с горстью казаков уехал в Сальские степи - печаль-тоску разгонять, новые пути к булаве поискать... Ехал через казачьи стани­цы и хутора, встречал стариков, жаловались ему старики на порядки новые. Весна идет - пора хлеб сеять. А мы не знаем - есть у нас земля или ее комиссары опечатают. Го­лубов всем говорил многозначительно: - Вооружайтесь!

В Новочеркасске же ходили разные толки о скитаниях степных Николая Матвеевича: - И Иуда после предатель­ства в пустыню убежал. Голубов поехал искать свою оси­ну. - К Корнилову поехал предлагать свои услуги. Только нужна ли Корнилову сума переметная?

Подтелков в Ростове с балкона роскошного «Палас-Отеля» помахивая рукой, украшенной золотым браслетом и перстнями, хвастливо говорил:

- Голубов пытался выставить свою личность, но я ему указал на его место.

А Голубов из Сальских степей вернулся в Новочеркасск не один: он привез с собой Митрофана Богаевского. И ди­ву давались в Новочеркасске: сидит Митрофан Богаевский на гауптвахте, стережет его стража крепкая, а подъедет ав­томобиль с пулеметами, выводит стража пленника, дер­жится почтительно, усаживает в автомобиль и долго смот­рит ему вслед. Богаевского везут на собрание революци­онного казачьего гарнизона: на председательском месте сам Голубов. Богаевский говорит речь - это не последнее слово подсудимого, а гневное слово прокурора. На скамье подсудимых - новочеркасские комиссары - носители советской власти. Их не слушают, бурно рукоплещут каза­ки Богаевскому - он говорит два часа, и не устают казаки слушать. Кончается собрание - Богаевского снова отво­зят на гауптвахту. В Ростове сперва не понимают событий: «Известия» с ликованием великим пишут:

- В Новочеркасск доставлен Богаевский, и он дает по­казания в совете.

Не случайный студент, восхищенный советами. А сам Стеклов в Москве цитирует в «Известиях» письмо Богаев­ского к казакам станицы Великокняжеской.

- Перестаньте лить братскую кровь - ищите мирных путей. Вам еще не все пути заказаны!

Стеклов пишет в восторге: - Воззвание Богаевского - капитуляция буржуазии. Она распростерлась ниц перед советской властью.

А в Новочеркасск тянутся изгнанники - офицеры и юнкера. Сотник Смирнов, комиссарами поставленный во главе казачьих сил на Дону, требует в Новочеркасск артил­лерию из Каменской станицы. В Ростове всполошились: зреет контрреволюция. В Каменскую летит эстафета: ар­тиллерию Смирнову не посылать. А Смирнову предъявля­ется ультиматум: прислать Богаевского в Ростов.

Смирнов - пешка в руках Голубова: он отвечает отка­зом. Проходит день - Голубов еще не ведает беды. В Ата­манском дворце он мечтает о булаве, которую ему препод­несут на круге и сам Митрофан Богаевский помирит его со стариками.

А в это время Красная армия Подтелкова входит тремя путями в его город. Они уже подошли к гауптвахте и Бога­евский - их пленник Идут к дворцу...

Без фуражки, с одной шашкой в руках, Голубов выбега­ет из дворца, бежит с кучкой казаков по Московской ули­це, вслед ему летят пули погони. Но ему удается скрыться... Подтелков объявляет его изменником революции, состоя­щим вне закона.

Снова Голубов появляется в станицах и на этот раз от­крытым врагом советской власти. Он зовет в поход на Но­вочеркасск, на Подтелкова.

Но ему уже не верят. В станице Заплавской его встреча­ет офицер Пухляков. Он давно искал с ним встречи: по­считаться за кровь братьев-казаков. Наконец встретил и убил. Так кончил свою пеструю жизнь Николай Голубов, всю жизнь искавший славы, обвеянный ею на бранных по­лях и за эту славу хотевший чрезмерно большой процент: атаманскую булаву. Шел широким шагом и всю жизнь спо­тыкался о трупы: Чернецов, Назаров и семь, иже с ним, Бо­гаевский... Вся карьера его - прогулка по канату над про­пастью. Всегда неудачно балансировал и каждый раз сры­вался, увлекал в бездну самых сильных, самых ярких... И кровь вопила о мщении, и оно пришло.

Сколько раз судьба учила неугомонного, что удаль и доблесть военная не всегда идут вместе с мудростью и лу­кавством политика. Но он до последнего дня гулял по ка­нату, пока не разбился насмерть».

29 янв 2009, 10:41
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.