Последние новости
09 дек 2016, 23:07
 Уже вывешивают гирлянды. Готовятся к Новому году. Кто-то украшает живую елку,...
Поиск

» » » » Статья Н. Шинкаренко «Каледин на войне»


Статья Н. Шинкаренко «Каледин на войне»

Статья Н. Шинкаренко «Каледин на войне»

«Трудно писать о Каледине в рамках журнальной ста­тьи, в рамках почти фельетона. Каледин на войне, - это 12-я дивизия и Галицийский поход, это вся 8-я армия и весь Луцкий прорыв, это победы, победы и победы.

Каледин требует книги. Но теперь, в дни унижения, так приятно и так искупающе думать о победе, что должна проститься попытка вспомнить о победах погибшего атамана Войска Донского, о победах погибшего полко­водца, хотя бы наизусть, хотя бы без документов, хотя бы в нескольких .штрихах. Если при этом придется слишком много говорить о полках Каледина, то это вина судьбы, сделавшей то, что полки 12-й кав. дивизии и Ка­ледин - одно.

Пишущий эти строки никогда не был лично близок к генералу Каледину, но он дрался в рядах одного из Кале-динских полков, осенью 14-го года и весной 15-го видел Каледина почти каждый день и мог удержать в памяти хоть несколько отдельных букв из величавой боевой кни­ги, созданной оружием покойного генерала.

 

* * *

Одно из первых видений, встающих в моей памяти, это удушливо жаркий день 29 августа 1914 года. День усекно­вения главы Иоанна Предтечи, день поминовения павших воинов. Австрийцы ломят на только что отданный им Львов. Главный удар императорско-королевских войск на­правлен на левый фланг 8-й армии Брусилова, армии Бру­силова и Каледина. XXIV армейский корпус побит еще три дня тому назад под Татаринувом, растрепан позавчера се­вернее Рычахува. Всю ночь горели отданные вчера дерев­ни. С утра, с самого рассвета начался новый бой. Сегодня разыгрывается решительная партия. Войскам сообщено, что где-то далеко на севере, почти за пределами выданных нам карт близка победа, но для того, чтобы победа эта не улетела, надо, чтобы мы удержались. 12-я армия и сегодня так же, как и накануне, так же, как позавчера, прикрывает левый фланг XXIV корпуса и всей армии.

Ночевали в Линдерфельде, брошенной населением не­мецкой колонии. Ничего не ели. Напились тепленькой во­ды с одним куском сахара на троих. Потом эскадроны вы­водили, вся улица наполнилась тем сдержанно-энергич­ным полушумом, который всегда бывает там, где много конницы и который складывается из позваниванья пик, легкого поскрипывания кожи не успевшего постареть конского убора и движения лошадей. В строй четырех эс­кадронов стали штандарты, полки пошли искать победу. Влево и впереди вытянулась Демня. Туда одна за другой ушли все сотни синих Оренбуржцев. Над Демней рвались двуцветные императорско-королевские шрапнели и отту­да несли раненых.

Спешили драгун. Желтая бригада, - Белгородцы и Ахтырцы, - ждали своей очереди, спешившись в извилистой и глубокой лощине северо-западнее Линдерфельда. Было жарко, устало и сонно. Людям, сидящим в счастливой без­опасности крутого ската, больше всего на свете хотелось спать, и им совсем не думалось о бое.

А бой разгорался. С нашего уже берега болотистой ре­чушки Щерека гремели австрийские батареи, и там, где не было неснятого хлеба, то и дело показывались идущие впереди серо-синие цепи; показывались и исчезали, и только непрекращающаяся ружейная стрельба, похожая на треск сухого дерева в печке с хорошей тягой, только она не позволяла забыть о том, что враг придвигается все ближе и ближе.

Начальник дивизии был на маленькой высоте, впереди: Каледин никогда не управлял боем из халупы. К нему вы­зывали то одного, то другого эскадронного командира, и уходили вперед один за другим эскадроны желтой брига­ды, те, кто остался - не знали куда. Около 2 ч. дня, по-те­перешнему около 14, положение на фронте дивизии стало особенно напряженным. Оренбуржцы и сводный баталь­он 48-й пехотной дивизии, не выдержав огня противника, начали очищать Демню. 3-й эскадрон Белгородского пол­ка, бывший в прикрытии артиллерии севернее Демни, ушел назад, бросив 4-ю Донскую батарею, которой грозила опасность быть захваченной. Еще севернее австрийцы заняли небольшую рощу в непосредственной близости лощины, в которой оставались еще последние эскадроны лан и гусар.

Каледин поскакал к беспорядочно отходящим из Демни оренбургским сотням. В первый раз еще, - и в последний, полк его дивизии отходил, и притом без приказания, притом в беспорядке. Генерал, обычно спокойный и бессрастный, не мог равнодушно видеть, как его казаки уходят. Он громко приказал пиками загонять Оренбуржцев вблизи не было никого с пиками, и вообще не было нико­го, но так велико было боевое обаяние Каледина, и так не­привычно было для казаков идти назад, что они останови­лись.

А затем сделали то, что для них было более привычно: снова пошли вперед и заняли почти все селение Демню. Только на западной опушке ее, в крайних дворах шел бой. Каледин мог быть спокоен за Демню, по крайней мере, в этот момент.

Но вырастала новая опасность. Австрийская пехота, наступавшая в почти пустом от наших войск промежутке между Демней и двумя рощами севернее селения, все продвигалась вперед. Густые цепи серо-синих пехотин­цев показались совсем близко, в нескольких стах шагах. Наступил грозный момент, когда неприятель мог опро­кинуть стоявший против него спешенный 6-й эскадрон улан. Прорвать жиденький фронт дивизии, окружить то, что было в Демне, а в дальнейшем, кто знает, разгромить весь левый фланг армии. Решалась судьба сражения.

В резерве у Каледина оставалось 4 эскадрона гусар и 1 эскадрон (4-й) улан. Имелся еще, но на каком-то неопре­деленном положении 2-й Лабинский полк кубанского ка­зачьего войска. Всего около 1200 сабель. И больше ничего. Опасность надвигалась, как быстро идущая грозовая туча. Ее надо было парировать немедленно.

Каледин решил поставить последнюю карту, бросить в атаку последние свои эскадроны. А эскадроны, стоящие в лощине, еще ничего не знали. Нам ничего не было видно, нам по-прежнему хотелось спать, и только со свистом пролетающие над головой пули начинали говорить о том, что впереди нехорошо.

И вот к нам рысью подъехал Каледин. С ним был Рот и еще кто-то. Начальник дивизии быстро сказал что-то ко­мандующему эскадроном и проехал дальше к гусарам. Он был очень спокоен. Из-за поворота лощины, оттуда, где, мы знали, были гусары, слышалось движение и слова ко­манды. Эти команды и те, которые были поданы у нас, бы­ли командами перед атакой. Спокойное почти улыбаю­щееся лицо Каледина, его тихое приказание, его нетороп­ливая рысь, все это, оказывается, предвещало атаку. Нам и гусарам он отдал приказание лично, Лабинскому же полку приказание было послано.

Пошли в атаку только мы и гусары. По какой причине не атаковали лабинцы мне неизвестно. Главную роль в этой атаке сыграли четыре гусарских эскадрона. Насколь­ко можно выяснить, перед приказанием Каледина они стояли в линии колонн. Для атаки интервалы между эскад­ронами, кажется, увеличены не были; каждый же эскадрон разомкнулся поэшелонно. Таким образом, гусары атакова­ли в довольно густом строю и примерно четырьмя волна­ми, причем волны эти шли очень скоро одна за другой и, вероятно, с самого же начала перемешались. Уланский эс­кадрон, шедший на левом фланге, разомкнулся в одну ше­ренгу на 5-6 шагов между всадниками и шел в очень жид­ком строю. Позади него новых волн не было.

Пошли с места галопом и сразу же увидели совсем близко от себя спешенных улан, а подальше густую непри­ятельскую цепь. Солнце светило в глаза, и австрийцы представлялись темными фигурами; лиц разобрать было нельзя. Шла большая стрельба. Стреляла пехота, пулеметы, какая-то батарея, а может быть, и две.

Уланы и гусары шли по нескольким сходящимся на­правлениям, и потому скоро их фланги перемешались. Га­лоп стал полевым. Встретилась какая-то канава, и лошади немного замялись, но кто-то крикнул «ура», - хотя и не полагалось кричать, - канаву перемахнули. Затем всадни­ки были уже в неприятельской цепи, и цепь эта оказалась бегущей. Затем была вторая, была третья цепь, и, наконец, образовалось целое бегущее стадо. Стадо пехотинцев бе­жало версты полторы и все время посреди него скакали гусары и уланы желтой бригады.

Стали собираться. Ахтырцы понесли очень тяжелые потери, уланский эскадрон, благодаря своему одношере-ножному разомкнутому строю отделался гораздо дешев­ле. Главное же, цель была достигнута: императорская и королевская пехота отхлынула по всему фронту, очисти­ла рощу, выскочила из Демни. Кризис боя миновал благо­получно.

Дивизия, а также и части XXIV корпуса получили тре­буемую передышку, а когда перед заходом солнца успев­ший устроиться противник вновь перешел в наступление, поредевшие бойцы Калединской дивизии, хотя с трудом, но удержали Демню.

На следующий день 30 августа снова собирались полки, снова выносили штандарты и снова полки готовились ид­ти в бой. На сборном пункте дивизии Каледин встретился с командиром XXIV корпуса генералом от кавалерии Цуриковым.

Цуриков просил не подчиненного ему Каледина еще раз прикрыть его растрепанный корпус, просил идти на подвиг, и когда Каледин согласился снова бросить свои полки вперед, обнял и перекрестил его. Но и Цуриков и все мы ошиблись в своих предчувствиях. Брусиловское обещание было выполнено: мы продержались требуемые 24 часа, и победа уже была одержана.

В ночь на 30 августа австрийские армии начали отход и 12-я кавалерийская дивизия почти без сопротивления вышла к остававшемуся все время в наших руках Мико-лаюву. Бои западнее Львова кончились. Влияние, оказан­ное Калединым на благоприятный исход этих боев, было велико. Несколько позднее пишущему эти строки приш­лось услышать от самого Брусилова, что в конце августа армия победила благодаря блестящим действиям 3-й стрелковой бригады и 12-й кавалерийской дивизии. 12-я же дивизия - это был Каледин.

 

* * *

Пронеслись месяцы. Многое изменилось и многих не стало. Каледин со своей дивизией, преследуя отходящих австрийцев, дошел до Сана у Лиско, а разведывательные эскадроны перешли за Сан. Тяжелая разведывательная ра­бота.

Потом новый переход австрийских армий в наступле­ние. Вся наша армейская конница отходит на несколько переходов назад, наводя австрийцев на наши главные си­лы, остановившиеся на линии Фельштвейн - Старый Самборт.

12-я дивизия тоже отходила. И в то время, когда в Вос­точной Пруссии и в Польше при наших отходах остава­лись отрезанными и забытыми целые эскадроны, Каледин не забыл и не бросил ни одного разъездика, ни одного че­ловека.

Октябрьский отход в Карпаты. Бросок почти в тыл про­тивнику к Турке. Невозможно рискованные положения. Невозможные для всякого другого, но у Каледина большое счастье и уменье воевать еще большее, чем счастье. И для него все возможно и ничто не рискованно. Движение кон­ницы Каледина от Дрогобыча до Турки, бои у Ластувки, у Володянка Белька, у Исае, у Ломны, горные бои без свобо­ды в движениях, с угрожаемым зачастую тылом - это ма­ленькие перлы в военной короне Каледина. Потом зима. Декабрьский налет к Балигроду. От Каледина пошла толь­ко бригада и сам он не пошел. Сперва успех, а затем 15 де­кабря бригада вследствие ловкого маневра австрийцев от­скакивает сразу на полперехода. Настроение подавленное, впечатление отрезанности. И вот приезжает Каледин, со­средоточенный, неулыбающийся. Я не помню, было ли в этот день солнце. Но для всех и для улан, и для гусар, и для артиллеристов солнце выглянуло с приездом неулыбчиво­го Каледина. И снова - победа. Наступил 15-й год. Дивизия в составе 2-го конного корпуса стояла в районе Лутовиска, высылая вперед только разведывательные эскадроны. Противник, на этот раз уже австро-германцы, подготовлял новую операцию большого стиля. Грандиозное наступле­ние, распространившееся почти на весь Карпатский фронт, захватило к 10 января и подступы к Лутовиску. С каждым днем размах и напряженность завязавшихся боев все уве­личивались. Каледину в первый раз пришлось управлять крупным соединением войск, большим, чем армейский корпус, б 1-я пехотная дивизия, части 34-й, 65-й дивизий, «железная» 4-я стрелковая бригада генерала Деникина, все это было подчинено ему. В эти тяжелые дни Каледин силь­но недомогал. Изможденный, желтый, он казался теряю­щим силы. Но сила его полководческого таланта не осла­бела. Та незримая и никогда не обманывающая связь, ко­торая существует между вождем и войсками, не ослабевала ни на минуту. И все время войска чувствовали, что вождь силен и уверен, и что он победит.

Несмотря на то что бои протекали в крайне тяжелой обстановке на покрытых снегом высотах при сильных мо­розах и холодных ветрах, уверенное настроение, сооб­щенное войскам Калединым, было неизменно. Весы успеха долго колебались. Целая серия боев у Паныщува и на высотах севернее Скородне дала Каледину лишь незначи­тельное продвижение вперед. Но победа отдается более настойчивому.

Более настойчивыми оказались мы, и победа засияла нам в боях у Линье, у корчмы «под Острем», на высоте 673 и под Лутовиской. Австрийцы отступали по всему фронту, и операция их, грозившая прорывом в направлении на Перемышль, окончательно не удалась. Это была заслуга Каледина. Вскоре после этого 12-я кавалерийская дивизия была переброшена в южную Галицию на Станиславовское направление. Но Каледину недолго уже оставалось коман­довать дивизией. Судьба уже подготовляла разлуку.

 

* * *

Мне ясно представляется последний день Калединского периода жизни 12-й дивизии. Февральское утро, и утро теплое. Над долиной незамерзшей Ломницы поднимается мокрый туман. Покрытые лесом холмы с пологими ската­ми. Лес в чудном порядке - императорская дача.

12-я дивизия уже перешла Ломницу и ведет бой с арь­ергардами австрийцев, отходящих к Станиславову. День особенно замечателен потому, что командир корпуса в первый раз выехал к ведущим бой войскам. В свите шути­ли, говоря, что должно случиться что-нибудь особенное. Шутка, к сожалению, оказалась пророчеством.

Пишущий эти строки был в свите командира корпуса. Мы переехали вброд через Ломницу у Бабинских высел­ков (zu Babin). В долине реки и в улице было видно много трупов убитых австрийских пехотинцев: здесь накануне ходили в атаку туземцы. На южном берегу, там, где Станиславовская дорога поднимается в гору, вытянулись эскад­роны главных сил дивизии. Эскадроны были спешены и лошадей держали в поводу. В голове колонны был улан­ский полк. Каледин находился еще впереди на артилле­рийском наблюдательном пункте. Шел редкий артилле­рийский бой. Австрийцы обстреливали ту высоту, на кото­рой находился Каледин. Высота эта лежала влево от большой дороги и отделялась от нас довольно глубокой лощиной поросшей молодым лесом и кустарником.

Командир корпуса захотел пройти на наблюдательный пункт. Его предупреждали, что нужно спешиться. Все слез­ли с лошадей и, продираясь через кустарник, пошли на со­седнюю высоту. Артиллерийский огонь австрийцев усилился и видны были разрывы шрапнелей как раз над са­мым наблюдательным пунктом, маленьким окопчиком под группой голых деревьев. Оставалось шагов триста, ко­гда показался быстро идущий, почти бегущий навстречу командиру корпуса ординарец Каледина поручик Мака­ров. Он был взволнован и кричал издали: «Идите укрыто. Начальник дивизии ранен!» Каледин ранен. Эта весть по­разила всех, как будто бы все были уверены, что его ни ра­нить, ни убить не может.

Вся группа командира корпуса остановилась как раз на пушке кустарника и точно ждала чего-то. Очень скоро со стороны наблюдательного пункта показался Каледин. Его поддерживали под руки и почти несли ординарец поручик Скачков и какой-то казак артиллерист. Группа эта медленно приблизилась к нам. На снегу расстелили солдатскую шинель и положили на нее раненого. Каледин был чень бледен сероземлистой бледностью. На лице выступил крупными каплями пот. Вероятно, он сильно страдал, но сдерживался, разговаривал с командиром корпуса медленным немного прерывающимся голосом, и даже пошутил с молодым и несколь­ко терявшимся врачом, который осматривал его рану и накладывал перевязку. В первый раз я слышал, как он шутит. Рана была неприятна. Шрапнельная пуля попала в но-выше колена, пошла по кости и застряла около кости е, повредив надкостницу. В возрасте Каледина это было серьезно.

Раненому пришлось пролежать на шинели с четверть са, пока из головного уланского эскадрона не принесли носилок При помощи одеял и шинелей постарались полу­чше приспособить эти носилки, и четверо улан понесли раненого. Его несли как раз по той дороге, на которой стояли его эскадроны. У людей были серьезные грустные лица. Все думали о том, что-то теперь будет с дивизией. И всем было жалко и самих себя и раненого.

Каледина перенесли в Бабин в штаб корпуса, помещав­шийся в господском доме, и положили в комнате команди­ра корпуса. Снова приезжали врачи, осматривали, перевя­зывали. Через несколько часов был подан обыкновенный легкий автомобиль, который по возможности приспосо­били для перевозки раненого, и автомобиль этот увез от дивизии ее начальника.

Трудно сказать, как велика для 12-й кавалерийской ди­визии утрата, понесенная в лице Каледина. Правда, победа не отлетела от нее и успех продолжал сопутствовать ее штандартам, но это объясняется в значительной степени тем, что Каледин создал школу, дал метод, оставшийся жить в дивизии и после того, как сам он ушел.

В день ранения Каледина, почти в тот самый момент, когда его ранили, была получена телеграмма с предложе­нием ему временного командования корпусом. Ранение отсрочило получение корпуса, и только осенью, вернув­шись в армию, Каледин оказался во главе своего же этого же XII корпуса. Всю осень и всю зиму он был вдали от нас. Но весной шестнадцатого года, когда Каледин получил 8-ю армию, дивизия, только что пришедшая на Волынь, снова очутилась под его начальством. Первой встречей был смотр, произведенный в дивизии в последних числах мар­та. Уже немного оставалось участников галицийских по­бед Каледина: большинство их ушло на тот свет. Но вся молодежь все-таки знала Каледина, прониклась его неуми­рающими заветами, и дивизия все-таки оставалась Кале-динской. Вероятно, это чувствовал и сам полководец, и го­ворил с дивизией, как с родной.

В последовавшие дни подготовки Луцкого прорыва нам не пришлось часто видеть Каледина. Так же было и в дни самого выполнения прорыва. Но, потому, как велись бои, по тем сведениям, которые до нас доходили, дивизия чувствовала, что ею руководит все тот же Каледин, не из­менивший своей военной манере.

Луцкий прорыв был последней большой победой Рос­сии. Последовавшие за ним бои со стягивавшимися ото­всюду германцами - кровавые полупобеды были уже на­чалом паралича, в который постепенно впадала теряющая волю к борьбе армия.

И в этот период полупобед еще раз Каледин проявил могучую военную индивидуальность. Это было в дни Шельвова и Корытницы, Затурца и Свинюхова, когда по­сле кровавой Безобразовской неудачи на путях к Ковелю центр тяжести наших наступательных стремлений был перенесен дальше на юг, на Владимир-Волынское направ­ление. У Каледина были собраны блестящие, привыкшие к победам полки, ему была передана гвардия.

Перед началом прорыва Каледин отдал приказ, в кото­ром напоминал старым полкам 8-й армии недавние бли­стательные победы, а частям гвардии их исторические традиции. Севернее Капытницкого леса есть резко выде­ляющаяся высота с большим обзором. Через нее проходи­ла первая линия наших окопов, и на ней же был устроен наблюдательный пункт командующего 8-й армией.

Каледин хотел видеть атакующие волны и хотел, чтобы волны атакующих войск видели его. Редкий случай в этой анонимной войне. Здесь в сфере настоящей, а не дутой пасности, он наблюдал за боем и управлял им. Его видели воины штурмующих полков, и дрались так, как надо драться. Если прорыв не удался, если победа не увенчала огромного усилия 8-й армии, то не она и не Каледин виновны в этом. Причины неудачи лежали в общих условиях борьбы, истинный метод которой лишь начинает выявляться. При­чины неудачи лежали еще глубже, коренясь в той устало­сти армии и в том исчезновении воли к борьбе, которые годом позже привели к братанию и к торжеству большевизма. Каледин же оставался самим собой, солдатом и полководцем. Он побеждал до тех пор, пока мыслимо бы­ло остаться непобежденным. 

* * *

Это воспоминания о днях боев, о днях побед, но вспо­минается один день, когда Каледин был не бойцом, а учи­телем и почти что пророком.

Это было глубокой карпатской осенью в ту пору, когда до Вены оставалось четырнадцать листов 1/50000 карты. Еще не все победы оставались позади, ни одна надежда еще не была изжита, и ни грусти, ни стыду не приходилось еще спускаться на наши полки. Каледин был на празднике 1-го эскадрона Белгородского полка.

В самой обширной и все же маленькой халупе Жукоти-на, полной народу, все было так, как и положено быть на хорошем эскадронном празднике в хорошем эскадроне, на празднике, для которого рассылают и в Киев и в Одессу гонцов со всеми возможными удостоверениями, берут по­варов со всего полка, и на котором в результате весело всем, и гостям и хозяевам. Уже прошли все обязательные тосты, такие неизбежные и такие приятные. Прошла и официальная чара за начальника дивизии, и он отвечал, - тоже официально. А потом, после тостов за полки, после песен про Збруч и про Руду, когда вся столовая была полна веселым объединенным шумом, Каледин захотел говорить еще раз. Неофициально. Спустилась тишина, тоже новая, но домашняя, неофициальная. Каледин заговорил, не улы­баясь, и серьезный, как всегда, - больше, чем всегда; и то, что он заговорил своим ровным, медленным голосом с большими паузами, было так же неулыбчиво и серьезно. И сверх того необычно.

Он говорил офицерам про то, что война еще далека от конца, что она еще только начинается. Говорил про то, что главная тягота ее еще впереди, впереди бои бесконеч­но более тяжелые, чем те, что прошли, потери более кро­вавые, чем уже понесенные, и многих из тех, что сейчас сидят в этой халупе, не станет.

Каледин говорил про работу и про победы, которые за­служиваются, которые надо заслужить. Говорил про войну и про то, что-то смутное, чего он сам не мог точно назвать и чего мы не могли в то время понять.

Каледин говорил, и чувствовалось, что он не знает - заслуживает ли победу Россия, заслужит ли ее армия. Боль­ше: что-то неуловимое, казалось, говорило о том, что он знает обратное, что отлетит победа и надвинется на тех, кто не будет к тому времени зарыт в Галицийскую землю, нечто страшное и бесформенное. В окно смотрел бессол­нечный ноябрьский день и, казалось, его сероватый свет заглянул с неулыбчивыми словами генерала в души слуша­телей. А было это в ту пору, когда впереди чудились только победы. Но он, Каледин, видел лучше и знал то, что другие не знали».

22 янв 2009, 10:14
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.