Последние новости
09 дек 2016, 10:42
Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 8 декабря 2016 года...
Поиск

» » » » Мирная жизнь в романе "Тихий Дон"


Мирная жизнь в романе "Тихий Дон"

Мирная жизнь в романе "Тихий Дон"

В подглаве «Аксинья» исследования А.Г. и С.Э. Макаро­вых [M1, с. 422-426], например, большое внимание уделе­но ошибкам в сроках беременности Аксиньи. И при этом ни слова о несуразности самого побега.

Достаточно интересные выводы в следующем абзаце: «Анализируя все эти факты и учитывая ту двойст­венность в описании беременности Аксиньи, о которой говорилось выше, можно прийти к следующему предполо­жению. Единственно возможной правдоподобной причи­ной ухода Натальи могла быть беременность Аксиньи. У Натальи могли возникнуть сомнения в ее положении законной жены Григория Мелехова в том, и только в том случае, если у Григория должен был родиться ребенок от другой женщины, зачатый еще до свадьбы» [с. 424-425]

Во-первых, сколько бы ни было беременных от Григория, ни одна из них не может оспорить права законной жены.

Во-вторых, ребенок, родившийся у женщины, венчан­ной церковным браком, может быть «приписан» только к законному мужу. В романе почему-то на этом ни разу не акцентировалось внимание, но дочь Аксиньи - Таня мог­ла именоваться только Татьяной Степановной Астаховой (и никак иначе).

 

* * *

При описании мирной жизни без каких-либо видимых усилий находим целое созвездие текстологических срав­нений М.Т. Мезенцева, прекрасно иллюстрирующих «ме­тод наворота».

«Достоверны сцены романа, повествующие о жизни в хуторе Штокмана. Девятая глава, части второй первой книги романа начинается словами: «Вечером у косой Лукешки в половине Штокмана собрался разный люд: при­ходил Христоня, с мельницы Валет в накинутом на пле­чи масляном пиджаке, скалозуб Давыдка... машинист Котляров Иван Алексеевич... Резались сначала в подкид­ного дурака, потом как-то незаметно подсунул Штокман книжонку Некрасова». О прочитанном шли разгово­ры, споры, «Машинист Иван Алексеевич... спорил ожесто­ченно».

Четвертая глава повести «Зыбь» начинается слова­ми: «Сидели в мастерской у слесаря Памфилыча, кроме самого хозяина, Рябоконев, Терпуг и однорукий Грач...» приходили «посидеть, поболтать, перекинуться в кар­тишки». Сын Памфилыча «прислал ему окопо сотни ин­тереснейших книжек... около этих книжек теснились... большая и пестрая группа любителей чтения... Спорили подолгу, ожесточенно» [Me, с. 26-27].

Открываем рассказ «Зыбь». Действительно, одному из станичников прислали большое количество интересных книг (просто интересных и не более того). Немного про­должим предложение, цитируемое М.Т. Мезенцевым: «...боль­шая и пестрая группа любителей чтения, в которую входили с одной стороны раскольничий поп Конон и пи­сарь станичного правления Мишаткин, а с другой - та­кие голодранцы, как Грач и простодушный мужичок Ага­фон». Но в романе ведь совсем другое. Там читают запре­щенную литературу. М.Т. Мезенцев же во главу угла ставит контекст. Смысл же происходящего вообще не рассматри­вается. И это характеризуется, как «достоверность жизни Штокмана в хуторе» (?!).

«Конюх генерала Листницкого «Сашка часто баловал­ся водкой, в такие минуты бродил по двору имения... ста­новился против окон панской спальни и хитро крутил пальцем перед веселым своим носом».

После длительной речи Сашки «пан кидал в окно дву­гривенный» II, 18-183.

Один из героев рассказа ФД. Крюкова «Тишь» «Миша... в дни бурного запоя... зайдет против дома «с низами»... и в долгой изысканной речи, искусно пересыпанной крепкими выражениями, час-другой отчитывает Максима Семе­новича». Максим Семенович тоже «вручал Мише двугри­венный» [Me, с. 27].

В имеющемся у меня сборнике ФД. Крюкова рассказа «Тишь» нет. Поэтому категорически что-либо утверждать не могу. Однако, предполагаю, что Максим Семенович имел не очень большой чин. Перенос же данной ситуации (исходно, возможно, и достоверной) на взаимоотношения простого казака (нижнего чина) с генералом (Их Превос­ходительством) - немыслимый перехлест. Дистанция ме­жду ними (дедом Сашкой и генералом) настолько велика, что, во-первых, простому казаку никогда не придет в голо­ву так обращаться к генералу, а во-вторых, и генерал Лист-ницкий не может себе позволить такого к себе обращения, как бы благодушно он ни относился к своему конюху.

«Казарменный разговор казаков из романа:«- Теперь дома блины трескают, масленая... -Я, братушки, ноне во сне видел, будто косим мы с батей сено в лугу, а миру вокруг высыпало, как ромашки за гумнами, - говорил ласковыми телячьими глазами, смирный Прохор Зы­ков. - Косим мы это, трава так и полегает... Ажник дух so мне играет!.. -Жена теперича скажет: «Что-то мой Миколушка делает?» - Ого-го-го! Она, брат небось, со зекром в голопузики играет». II, 246, 247

Послушаем казарменный разговор из рассказа Ф.Д. Крюкова «Станичники»: «- У нас теперь девки яичницу варят... Троица. - Раздражает меня этот сукин сын, - зал с добродушной злобой Никашка, кивая головой на ч.дрея: все хнычет. Та насчет покоса... как там, дес-гть, покос без него... То насчет бабы... Скучает, мерзавец, а она там небось... гм... да, жалмерка» [Me, с. 29]. В общем-то не очень и скабрезная фраза «...а она там ебосъ... гм... да, жалмерка» трансформируется в существенно более определенную «Она, брат, небось со свекром голопузики играет», да еще и с последующим за этим «развернутым» рассказом о снохачестве.

«Наталья собирается в Ягодное к Аксинье, мечтая уп­росить разлучнииу вернуть Григория» [Me, с. 30]. Далее ка­кие-то выдержки из рассказа ФД. Крюкова «Офицерша». Абсолютное непонимание, что побег Григория с Аксинь-ей не мог состояться ни под каким видом.

«Выразительна сцена соблазнения Аксиньи Листницким. Его мелкая натура обнажается заключительным эпизодом. Он «поднялся на террасу дома, засмеялся радостно, довольно. Его подмывало бодрящее веселье... Я обво­ровал ближнего, но ведь там, на фронте, я рисковал жиз­нью... Надо с жадностью жить каждый миг...» II, 382.

Возвращается от чужой жены и Терпуг из повести «Зыбь»: «Радостное чувство молодого самодовольства отдавалось беспокойной игрой в сердце... Хотелось крик­нуть гулко и резко, засмеяться, запеть... Пусть догада­ются, что идет он от чужой жены и весь охвачен ликую­щим ощущением великолепной жизни... Так весело, так хорошо было жить в весеннюю светлую ночь, не задумы­ваясь брать от жизни сладкий мед ее цветов, вдыхать их пьяный аромат и не вспоминать о бесчисленных ее зако­улках» [Me, с. 30-31].

Потрясающая аналогия! Во-первых, Ульяна (из повести «Зыбь») сама прибежала к Терпугу на сеновал. Более того, и потом еще долго не хотела его отпускать. Этот эпизод трансформируется в сцену, где офицер, воспользовав­шись горем женщины (смерть дочери), овладевает ею. По мнению исследователя и это тоже - образец достоверно­сти и жизненности.

 «В самом начале четвертой книги романа есть вдох­новенно выписанная сцена. Аксинья возвращается лугом в Вешенскую. Она уснула среди благоухающей зелени. «...Из-под куста... сочился... душок гниющей, прошлогодней ли­ствы», Неожиданно проснувшись, она видит, что рядом стоит «молодой белоусый и белозубый казак... Он... силь­ной рукой обнял ее, рывком притянул к себе... - Не де­рись... гляди, всякая тварь паруется». Аксинья сопротив­ляется, «упираясь ладонями в бурое, потное лицо казака» V, 15-17.

На таком же лугу была и Ульяна из повести ФД. Крю­кова «Офицерша». «В дубовом кустарнике... с серой плесе­нью прошлогодняя ржавая листва». Она смотрит на птиц: «хорошо вам теперь парочками летать». И всад­ник «молодой... фуражка чуть держится на курчавых светло-русых волосах... весело оскалены зубы... он поймал ее рукой за шею и привлек к себе... Она уперлась обеими руками ему в грудь» [Me, с. 37].

Пусть и небольшой, но тоже - «наворот». Добавлена фраза: «всякая тварь паруется». Одно дело, когда женщи­ну обнимают, и совсем другое, когда при этом еще и пред­лагают спариваться.

«Пантелей Прокофъевич подносит хлеб-соль приехав­шему в хутор генералу: «Генерал Сидорин через его голову бегло оглядел толпу, звучно произнес: - Здравствуйте, господа старики! - Здравия желаем, ваше превосходи­тельство! - вразброд загомонили хуторяне. Генерал ми­лостиво принял хлеб-соль из рук Пантелея Прокофьеви-ча. Сказал «спасибо» и передал блюдо адъютанту» V, 114-

Но Пантелей Прокофъевич был недоволен церемонией: «велико было его разочарование» V, 115.

Из повести В Д. Крюкова «Шквал»: «Старик Козьма Фе-досеевич поднес на блюде хлеб, - генерал истово перекре­стился, поцеловал хлеб и передал его адъютанту... По­том генерал подошел к шеренге стариков и не сказал, а воскликнул...: - Здорово, станичники! И станичники не очень дружно, но громко и старательно прокричали: - Здравия желаем, ваше превосходительство». Но чего-то не хватает, и такое ощущение растет в душе, будто кто-то обещал много, а дать ничего не дал» [Me, с. 37-38].

Да, похоже, но все равно есть изменения и понятно - в какую сторону. Вместо «истово перекрестился и поцело­вал хлеб» простое «спасибо». Вместо «не очень дружно, но громко и старательно» - «вразброд загомонили».

«Далее в романе идет характеристика Лизы Моховой: «Очень уж убогий у нее умственный пожиток, в осталь­ном оналюбого научит», II, 312. ОтецЛизы думает о ней: Пустая... недалекая девка», III, 267.

21 февраля 1903 года Крюков записывает в дневнике о своей знакомой: «Она кажется недалекой, но по-своему хитра, физически красива» [Me, с. 86-87].

Вновь очевидные изменения в сторону ухудшения об­раза.

«О Лизе Моховой в романе: «Когда она успела так раз­ложиться... Она дьявольски хороша. Она гордится совер­шенством форм своего тела», 11,312.

Запись в дневнике ФД. Крюкова о своих женщинах: «Она вульгарна, зла... Она высока, тонка, очень красива, даже картинно красива... Она сознает свою силу» [Me, с. 87].

И здесь то же самое.

«Характеристика Валета в романе: «С четырнадца­того года не вылезаю из окопов. Ни угла, ни семьи не было, а вот за кого-то пришлось отдуваться», III, 30. «Как.был ты Валет, так и остался им!., у тебя, кроме пинжака, ничего нету... - Ты что рот раззявил? Офицерство свое кажешъ... плевать мне на тебя! - выкрикивал Валет», III, 328. «Все на мне. - Валет скривился. - Хором не нажил, именья - тоже», III, 331.

Один из постоянных посетителей «политического клуба» в неопубликованном варианте повести «Зыбь»: «Он не имеет дома, живет в разных местах в качестве садовника и носит в сердце недовольство социальным строем» [Me, с. 91 ]

И здесь наворот. Называть общение казаков в «Зыби» «политическим клубом» - явный перехлест.

«В доме у Мелеховых появляется их дальний родствен­ник Макар Нагайцев - «известный по всей округе редко­стный песенник и пьяница», IV, 122.

Сравним с первоначальной характеристикой Ники-фора Котельникова, по уличному прозвищу «Терпуг», в подготовительных материалах повести «Зыбь»: «Да, это Никифор Терпуг, гуляка песенник, удалой досуг и забубён­ная голова» [Me, с. 91].

Образы, явно, не совпадают. Терпуг никак не подходит под определение «редкостного пьяницы».

«Один из жизненных эпизодов, записанных А Быкодоровым и посланных ФД. Крюкову, называется «Рассказ прачки». Сорокалетняя женщина из Устъ-Медведицы по­вествует о своей жизни: «Мы работали в поле: отец, мать и я. Мне было 15 лет. Ехать домой за провиантом было надо, мать говорит: - Нехай Дунька едет. Лошадь у нас была хорошая, смирная. - Нет, - отец говорит, она надо у мине... - Езжай сама...Ау самого на уме дурное было. Мать поехала, а мы остались с отцом двое, легли спать вместе. Он мине на руку положил, чево раньше не было никогда... А в ту зиму он уже стал приставать ко мне настояще... а сказать боюсь, он говорит: - Убью, ес­ли услышу чево скажешь... Я тебе платье куплю, какое хо­чешь. .. все равно убью...»

До трагической развязки у них не дошло: девушка вы­нуждена былауйти из семьи» [Me, с. 92-93].

Этот «прототип» уже обсуждался в «Миражах» [вып. № 47, с. 37]. Здесь «до трагической развязки у них не дош­ло». Эпизод трансформируется в следующий. Девушка ста­новится взрослее (Аксинье 16 лет). В этом возрасте год разница - много. К тому же Аксинья - физически креп­кая девица. Вместо приставаний - изнасилование. Да еще и с последующим зверским и, кстати, неправдоподобным убийством отца (сын бил полтора часа его ногами).

«В письме к ФД. Крюкову Золотовская пишет: «Я буду Жаловаться на Вашего брата, он невозможный человек, наверное, уже знаете, что он влюблен в меня, и влюб­лен так, что я ничего подобного не видела и не слышала, а только читала, он страшно меня ревнует ко всем...»

Такие же чувства испытывает иЛистницкий к Леле Горчаковой в Новочеркасске: «...он... рассуждал, как герой классического романа, терпеливо искал в себе какие-то возвышенные чувства... он, разжигаемый ревностью к мертвому Горчакову, желал ее, желал исступленно...», IV, 55» [Me, с. 97].

«Страшная ревность» преобразуется в «исступленное желание».

* * *

В книге А.В. Венкова представлена большая глава «Днев­ник студента как исторический источник» [В, с. 233-245].

В основном речь идет о неправильных датах, о том, что названы не те станицы; что описания боевых действий от­носятся к разным полкам. Основной вывод:

«Дневник, несомненно, правлен и представляет собой компоновку разных отрывков - разных по времени, а мо­жет быть, и разных авторов» [В, с. 244].

Мыслей о том, что дневник тенденциозен и призван показать никчемность и развратность интеллигенции, ко­торая не находит себе места в преддверии революции, - у А.В. Венкова не появляется, несмотря на столь долгий и подробный разбор.

20 янв 2009, 09:28
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.