Последние новости
11 дек 2016, 01:40
Дом на Намыве в Белой Калитве по ул. Светлая, 6 давно признан аварийным. Стена первого...
Поиск

» » » » Статья Виктора Севского «Семь расстрелянных», использованная в романе "Тихий Дон"


Статья Виктора Севского «Семь расстрелянных», использованная в романе "Тихий Дон"

Статья Виктора Севского «Семь расстрелянных», использованная в романе "Тихий Дон"

Описания этих расстрелов сохранились, предлагается статья Виктора Севского «Семь расстрелянных» [Дон­ская волна, № 1, с. 8-10,10 июня 1918 г.}:

«12 февраля в Новочеркасск вошел войсковой старши­на Голубов с мятежными казаками. В зале судебной палаты его ожидал войсковой круг с атаманом Назаровым. С. шу­мом открыл Голубов дверь, вошел в зал, лохматый, в полу­шубке без погон. «В России творится великая социальная революция, а вы разговоры разговариваете», - закричал он на носителей высшей власти на Дону.

Круг встал и остался сидеть один атаман Назаров. Не встал бы еще и председатель круга Е.А. Волошинов, но ему хотелось из-за сотен голов разглядеть виновника шума.

«Не кричите», - спокойно сказал Назаров Голубову. «Кто вы?»

«Я - товарищ Голубов. А вы кто?» - закричал Голубов, приближаясь к атаману.

«А я - войсковой атаман Войска Донского». «Самозванец, кто вас выбрал?»

«Пять раз выбирало меня Войско Донское, пять раз я отказывался, но принял власть, как тяжелое бремя».

«Арестовать, арестовать», - кричал в исступлении Го­лубов.

К атаману бросились молодые безусые казаки, сторон­ники Голубова. Они сорвали с атамана генеральские пого­ны и схватили его за локти, «Волошинова, Волошинова держите», - закричали они, увидя председателя круга.

Арестованных повели через зал, дали им их пальто и повели на гауптвахту. На улице грянул оркестр и прово­дил избранников вольного Дона бравурным маршем на гауптвахту. Здесь сам Голубов нашел темную сырую каме­ру для председателя круга и запер ее громадным замком. Назарова втолкнули в пустую, но светлую камеру. Они бы­ли первыми пленниками советской революции в Ново­черкасске. Атаман Назаров заснул на столе, положив под голову подножку табурета, а Волошинов долго ходил по темной сырой камере, сжимая голову от невыносимой бо­ли в висках.

Прошла первая ночь... Утром и поздним вечером на следующий день уже не казаки Голубова, а красная гвардия и матросы вели на гауптвахту десятки арестованных. При­вели архиерея Митрофания и бросили его в одну камеру с атаманом Назаровым. Привели боевых генералов Усачева, Груднева, Исаева, полковника Грузинова, десятки войсковых старшин, есаулов, хорунжих. Вели китайцев-партизан из отряда китайца-сотника Хоперского.

В камеру Назарова толпой ворвалась красная гвардия и издевалась над пленным атаманом. Тянулись к нему жад­ными к крови руками, плевали, ругались. «Сегодня мы по­пьем твоей крови, сегодня мы из тебя вытянем жилы».

Терпел, молчал пленный атаман. Ночью снова спал ата­ман на столе с головой на табурете. Спал вместе с архие­реем дряхлым и немощным. Никто не заботился о пище для пленников. Ее приносили родные пленников, но из пищи лучшие куски доставались страже, которую также не кормили. На третий день пришел Голубов и распорядился перевести атамана Назарова в комнату Волошинова. «В ка­мере Назарова слишком много света».

Сидели вместе избранники вольного Дона. Назаров шу­тил, смеялся и у стражи спрашивал: «Ермака и Платова еще не снесли с пьедесталов? Напрасно, напрасно. Вам бы Емельяна Пугачева на площади поставить».

Казаки конфузливо улыбались. Волошинов, рожден­ный быть композитором, музыкант, был невесел и читал Мусоргского. В темную камеру заглядывала красная гвар­дия, нащупывала во мраке свечей атамана и глумилась над ним. Волошинову говорили: «А ты - хороший человек». Назаров твердо сносил пытки и только потом, когда оста­вался вдвоем с Волошиновым, говорил: «Лучше смерть, чем хамство».

Его водили на допрос к Подтелкову, к совету пяти:

- Зачем вы проливали кровь?

- Я крови не проливал.

- Зачем затевали гражданскую войну?

- Я не затевал Гражданскую войну. Допрашивали вяло, нехотя, соблюдая формальность.

17-го февраля Назаров гулял по двору гауптвахты, был хо­роший зимний вечер. Назаров вернулся в камеру, бодрый, веселый. Поздоровался с родными Волошинова и бросил им: «Заслужил доверие, гуляю без конвоя». Смеялся и Воло­шинов: «Завтра меня будут допрашивать. Очередь доходит до войсковых старшин. Генералов и полковников уже до­просили».

Поздно вечером попрощались родные с Волошино­вым. А около полночи на гауптвахту принесли приказ о переводе семи арестованных в тюрьму. Приказ был напи­сан поперек листа. «Ведь нас поведут на расстрел. Ведь здесь обычай установился: если поперек листа - смерть, вдоль листа - тюрьма».

Арестованные успокаивали Волошинова, как казаки - стража его родных: «Атаману Назарову - вечная каторга, а Волошинову - три года тюрьмы».

В полночь 22 красногвардейца и 3 казака вывели из га­уптвахты семерых: атамана Назарова, Волошинова, гене­ралов Усачева, Груднева, Исаева, полковника Ротта и вой­скового старшину Тарарина. Повели длинной дорогой к тюрьме. Был туман, ноги скользили по грязи, чуть покры­той снегом. Прошли последний домик на окраине и по­вернули с тропинки, что ведет к тюрьме. Повели на рос­товский тракт.

«Куда вы ведете?» - крикнули арестованные.

- «Вестимо куда...»

И щелкнули затворами ружей. Готовились к страшному делу и суетились без толку. Атаман Назаров крикнул: «Я сам буду командовать, вы и убить-то не умеете».

Спокойствие обреченных на смерть испугало началь­ника конвоя. Он в испуге прилег под кустом, а потом, ко­гда свершилось, почти без памяти убежал в город.

«Раз, два, три», - скомандовал атаман, выстроив в ряд своих спутников по тернистому пути. «Сволочи, пли!» - крикнул он в темноту.

Грянул залп, и все упали, Убийцы бросились к трупам и няли с них все, кроме белья. А один из убитых - генерал Усачев был раздет даже донага. Свернувши узелками одеж­ду убитых, убийцы ушли.
Прошло полтора часа. На месте казни зашевелился Волошинов. Он был жив, у него было прострелено бедро, ис­колота штыком левая рука. Томила жажда, окликнул трупы. Молчат его спутники, заснули мертвым сном. Раненый по­полз наугад в город. Полз, стеная от боли, томимый жаж­дой. Прополз 40 шагов и нащупал калитку. Открыл ее, до­полз, ощупывая землю до ступенек и по ним взобрался на крыльцо. Постучал в дверь. Дверь не скоро открыла жен­щина. Пусть будет презренно ее имя - Парапонова.

«Кто там?» - «Я Волошинов. У меня рана в боку, дайте мне воды».

«Нет у меня воды». - «Прикройте меня, мне холодно, я в одном белье».

«Нечем мне тебя прикрывать». - «Позовите моих род­ных, я прощусь с ними».

«Не буду я звать никого». И захлопнула дверь.

«Хоть карандаш и бумагу дайте. Я напишу последнее прости семье. Детей моих пожалейте».

Молчала Парапонова, кричала ее невестка. Волошинов изнемогал от жажды. Женщины ушли куда-то... Собрался народ, глазели бабы на мученика, ругались мужики.

«Идут», - сказала, наконец, воротившаяся Парапонова.

Волошинов закрыл руками глаза, быть может, почувст­вовал близость убийц, быть может, не хотел испугать род­ных, которых ждал, бледной краской своего лица, мукой в глазах. А по околице около дома скакали на лошадях три казака-палача. Их звали на каждый расстрел. Были они мастера своего дела. Пусть казаки сохранят их имена: Ни­кулин Петр, Абрамов Василий, Пшеничнов. Никулин раз­махивал шашкой, давил народ лошадью. «Где он?» - «На крыльце».

Палачи соскочили с коней. Никулин взбежал на сту­пеньки. Сбросил с плеча винтовку и стал ее заряжать. «Прими руки!» - крикнул он Волошинову.

Волошинов беспомощно бросил руки на грудь. Нику­лин почти в упор выстрелил в правую грудь. Волошинов вздрогнул. Никулин схватил его за ноги и потащил по сту­пенькам. Голова билась о ступеньки, на лицо налипала грязь. Мученика тащили на место казни семи. За ним шла толпа любопытных. Бросили около трупов седьмого и уш­ли палачи. Праздные остались, глазели на трупы. Волоши­нов снова шевельнулся. Он был еще жив. Кто-то побежал сообщить в милицию. Через час пришли трое рабочих за­вода Фаслера. Рабочий Карсавин в упор выстрелил Воло­шинову в глаз. Расползся затылок, упал в глазную впадину глаз. Мученик умер.

Не скоро сказали жене мученика об участи ее мужа, а когда сказали, она бросилась к месту казни, стала хлопо­тать о погребении. «Разве эта сволочь еще не погребе­на?» - удивились комиссары, когда увидели его вдову, хло­потавшую о погребении. Драгиль отвез трупы казненных в больницу. Голова Волошинова билась о задок дрог. Судьба добивала мученика.

Скорбная вдова приходила к женщине, русской жен­щине Парапоновой. Ту, верно, сперва терзала совесть. У нее отнимался язык, она была у исповеди. Но потом оп­равилась, и бог покинул ее душу. Волошиновой она сказа­ла: «Ваш муж мне кровью провонял крыльцо».

История бережет только факты. Слезы вдов, матерей и детей текут мимо нее. Волошинова, автора нежных роман­сов, музыканта минорных тонов, судьба заставила быть донским атаманом на заре революции, заставила умереть председателем донского парламента на закате революции, огненном и кровавом».

14 янв 2009, 10:11
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.