Последние новости
09 дек 2016, 10:42
Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 8 декабря 2016 года...
Поиск

» » » » Реферат: Уникальность Гойи, выход за рамки стилей, предтечи сюрреализма. Гойя-человек своего времени, предтечи сюрреализма.


Реферат: Уникальность Гойи, выход за рамки стилей, предтечи сюрреализма. Гойя-человек своего времени, предтечи сюрреализма.

Реферат: Уникальность Гойи, выход за рамки стилей, предтечи сюрреализма. Гойя-человек своего времени, предтечи сюрреализма. Содержание

Введение

Предтечи сюрреализма
Творческий путь Гойи
3. Уникальность Гойи , выход за рамки стилей

Заключение

Список литературы

Введение

[sms]
Творчество великого испанского художника Франсиско Гойи уже более столетия привлекает пристальное внимание историков искусства. Первые серьезные попытки раскрыть сложный, глубоко драматический мир этого мастера были предприняты еще романтиками в середине прошлого столетия. В 1842 году Теофиль Готье посвятил ему до сих пор не утратившую своего интереса статью. Вместе с ней был опубликован первый, еще весьма приблизительный каталог эстампов Гойи, составленный друзьями Делакруа Эженом Пио и Фредериком Вилло. В 1857 году о нем писал Шарль Бодлер, в 1858 – вышла в свет монография Л. Матерона. И, наконец, в 60 – 70-х годах изучение искусства Гойи вышло за пределы художественно-критических размышлений и приобрело подлинный научно-аналитический характер благодаря трудам Валентина Кардереры, Шарля Ириаты, Поля Лефора. С тех пор поток исследований непрерывно возрастал, и ныне библиография Гойи исчисляется уже многими сотнями книг, статей, каталогов, альбомов и даже беллетристических произведений.

Гойя жил в переломную для Испании эпоху. Он был свидетелем блестящих карнавалов и ужасов войны, реформ в духе просвещенного абсолютизма и наступления реакции. Перед этим прозорливым и одиноким человеком прошли короли и тореадоры, принцессы и куртизанки, министры и поэты, и ничто не укрылось от неумолимого взгляда великого художника. Темы его жанровых произведений актуальны и сегодня, они затрагивают вечные проблемы. Без прикрас показывает он ужасы войны, высмеивает человеческие пороки.

Его художественная манера опередила время, он был непонята многими своими современниками, но и в наше время не каждый зритель может по достоинству оценить творения этого мастера. Большая часть любителей Гойи делится на две категории: первые предаются чистому наслаждению и отвергают любой анализ; вторые подходят к художнику с точки зрения собственной психологии и воспринимают его творчество через призму вызываемых им впечатлений. Это значительно сужает значение деятельности художника и ведет к забвению его истинных мотиваций. Гойя всегда ведет себя как свидетель, он обостренно воспринимает все, что берет его за живое. Но то, что волнует его, не обязательно является главным событием, каковым оно иногда представляется большинству историков. Зачастую Гойя отталкивается от незначительного факта, частной трагедии, выхваченной из трагических событий целой страны, чтобы достичь универсального, обобщенного звучания. В картинах Гойи нет главных героев, все компоненты равнозначны, они оттеняют друг друга, сплетаясь в один общий мотив, идею произведения. И чтобы понять эту идею, воспринять внутреннее содержание произведения в его истинном значении, недостаточно одного только взгляда. Чтобы в полной мере ощутить все негодование Гойи, трагизм и гуманность в его творчестве, необходимо ознакомиться с историей создания произведений. Рассмотреть уникальность Гойи – задача этой курсовой работы.

1. Предтечи сюрреализма

Сюрреализм (от французского surrealisme - буквально сверхреализм) - модернистское направление в искусстве, появившееся после первой мировой войны во Франции, в 20-х годах нашего века.

Его создатели – молодые художники, поэты рассматривали сюрреализм как способ познания подсознательного, сверхестественного. По определению основателя и идеолога этого направления Андре Бретона сюрреализм есть “чистый психический автоматизм, имеющий целью выразить, или устно, или письменно, или другим способом, реальное функционирование мысли. Диктовка мысли вне всякого контроля со стороны разума, вне каких бы то ни было эстетических или нравственных соображений”.

Создавался не просто новый стиль в искусстве и литературе, а, в первую очередь, проявлялось стремиление переделать мир и изменить жизнь. Сюрреалисты были уверены в том, что бессознательное и внеразумное начало олицетворяет собой ту высшую истину, которая должна быть утверждена на земле.

В формировании сюрреализма важное место занимает предшествовавшее течение - дадаизм. Дадаизм или искусство - это дерзкое, эпатирующее "антитворчество", возникшее в обстановке ужаса и разочарования художников перед лицом катастрофы - мировой войны,европейских революций. Программа дадаистов заключалась в разрушении любого стиля, любой эстетики посредством "безумия". Главным видом деятельности дадаистов стало абсурдизированное зрелище, воинствующая "антихудожественность", которая, в частности, выразилась в использовании предметов фабричного производства в художественных композициях.

Художники стали бросать на холст краски, предоставляя красочному веществу и силе броска самим образовывать иррациональные конфигурации. Сам творец рассматривался при этом как орудие, марионетка каких-то мировых сил. Сюрреалистическое отношение к бессознательному, к стихии хаоса прямо вырастает из дадаистского "посева". Однако направленность творческой активности у сюрреалистов была иной : не просто разрушительной, а созидательной, но через разрушение.

Одним из первых шагов сюрреализма было так же сосредоточение на чисто пассивной роли автора. Чтобы освободиться от "контроля разума" применялись чисто механические методы "охоты за случайностью". Ведущие мастера не могли удовлетвориться такими примитивными методами. Они добивались и внутренней, личностной иррациональности, отключения разума на уровне психической жизни. Для этого практиковались своеобразные формы зрительного самогипноза. "Завораживающая" сила, как известно, проявляется при длительном наблюдении языков пламени, движения облаков и т.п. Переход от "механических" приемов к "психическим" (или психоаналитическим) постепенно захватил всех ведущих мастеров сюрреализма.

Своеобразными “тренировками” были собрания сюрреалистов, которые они называли термином sommeils - что означает "сны наяву". Во время своих "снов наяву" они играли. Их интересовали случайные и бессознательные смысловые сочетания, которые возникают в ходе игр типа "буриме": они по очереди составляли фразу, ничего не зная о частях, написанных другими участниками игры. Так однажды родилась фраза " изысканный труп будет пить молодое вино".

“Сны разума рождают чудовищ” - это истина, сформулированная Гойей в XVIII веке в названии одной из работ его серии “Капричос”, не только не утратила, но преумножила свою актуальность в ХХ веке. Сегодня эта истина звучит как цитата из текстов сюрреалистов 1920-1940-х годов. Способен ли разум человека адекватно воспринять реальность цивилизации? Что есть реальность: порождение разума или сон о ней? Не является ли подсознание последним прибежищем истины? Крупнейший представитель сюрреализма обратился к серии Гойи на последнем этапе своего творческого пути, в 1977 году, за семь лет до ухода из общества и последнего появления на публике, за двенадцать лет до ухода из жизни. Дали перенес композиции всех офортов Гойи в свои литографии, насытил их цветом, ввел свои знаки, пронизывающие все его предыдущее творчество, дал новым композициям новые имена. Добавил к загадке Гойи загадку Дали. Стал хранителем “Сна разума” ХХ века.

Были ли они первыми? Разве не находим мы элементы сюрреализма у Босха, Брейгеля, Эль Греко, Гойи? Воистину, новое есть хорошо забытое старое. На новом витке сознания (“подсознания”, поправил бы меня Бретон) в иное время, в иных реалиях, в ином окружении.

В той или иной степени Гойа обошелся дерзко, провокационно, парадоксально, непочтительно буквально со всеми теми идеями, принципами, ценностями, явлениями и людьми, с которыми он имел дело.

Многие сюрреалисты,как и Гойа не предавали большого значения технике написания картин. Среди молодых художников в то время образовался всплеск нигилизма. Не веря ни во что, они и рисовали “это самое НИЧТО”.

 

Творческий путь Гойи
Гойя Франсиско Хосе де (1746)

Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентес, Francisco Josй de Goya y Lucientes (30 марта 1746, Фуэндетодос, близ Сарагосы — 16 апреля 1828, Бордо), испанский живописец, гравёр, рисовальщик.

Сын мастера-позолотчика и дочери обедневшего дворянина. С 1760 учился в Сарагосе у Х. Лусана-и-Мартинеса. Около 1769 отправился в Италию. В 1771, получив вторую премию пармской Академии художеств за картину на тему из античной истории, вернулся в Сарагосу, где писал фрески в традициях позднего итальянского барокко (боковой неф церкви Нуэстра Сеньора дель Пилар, 1771-72).

Около 1773 Гойя обосновался в Мадриде. Вначале работал в мастерской Ф. Байеу, в 1776-80 и 1786-91 выполнил для королевской шпалерной мануфактуры свыше 60 панно, которые служили образцами (картонами) для ковров. Это насыщенные по цвету и непринуждённые по композиции сцены повседневной жизни и праздничных народных развлечений (“Зонтик”, 1777; “Продавец посуды” и “Мадридский рынок”, 1778; “Игра в пелоту”, 1779; “Молодой бык”, 1780; “Раненый каменщик”, 1786; “Игра в жмурки”, 1791; все — в Прадо, Мадрид). Опираясь на опыт венецианских живописцев середины XVIII века (особенно Дж. Б. Тьеполо), Гойя противопоставил ещё сильным тогда в испанском искусстве традициям парадно-торжественного барокко и рассудочности классицизма, прививаемого мадридской Академией художеств, дух темпераментного наслаждения бытием и жизнерадостного демократизма. Этому способствовала атмосфера наивных надежд, порождённая реформами Карла III в пору его увлечения идеями “просвещённого абсолютизма”.

С начала 1780-х годов Гойя получает известность и как портретист. Свойственная первоначально его портретам парадность (Портрет графа Флоридабланка,1782-83, банк Уркихо, Мадрид) уступает затем место интимности, не исключающей подчас лёгкой иронии по отношению к модели (“Семья герцога Осуна”, 1787, Прадо; Портрет маркизы А. Понтехос, около 1787, Национальная галерея искусства, Вашингтон).

В эти годы Гойя постепенно переходит к тонко разработанной, не яркой, но звучной цветовой гамме. Фигуры утрачивают рельефность, словно растворяясь в дымке. В 1780 Гойя был избран в мадридскую Академию художеств (с 1785 вице-директор, а с 1795 — директор её живописного отделения): в 1786 был назначен придворным живописцем, с 1799 первый живописец короля.

Характер искусства Гойя резко меняется с началом 1790-х годов, когда Карл IV в страхе перед событиями Великой французской революции стал на путь реакции. Жизнеутверждение в творчестве Гойя сменяется глубокой неудовлетворённостью, возрастающей до степени трагизма, праздничная звучность и утончённость светлых оттенков — резкими столкновениями тёмного и светлого, напряжённой монохромностью, увлечение Тьеполо — освоением традиций Веласкеса, Эль Греко, а позже Рембрандта. И хотя Гойя ещё создаёт такие произведения, как сияющая серебристо-пепельными тонами роспись потолка в капелле церкви Сан-Антонио де ла Флорида в Мадриде (1798), в его живописи всё чаще царит подвижный ночной мрак, поглощающий фигуры, которые то едва проступают сквозь тьму, то ненадолго разгоняют её, вспыхивая тревожным сиянием. Особенно привлекает Гойя графика: стремительность перового рисунка, царапающий штрих иглы в офорте, светотеневые эффекты акватинты. Близость с испанскими просветителями (Г. М. Ховельяносом-и-Рамиресом М. Х. Кинтаной) обостряет неприязнь Гойя к феодально-клерикальной Испании. В его искусстве появляется яростная сила сопротивления гнёту действительности. В это время (осень 1792 — зима 1793) тяжёлая болезнь приводит художника к глухоте.

В 1790-х — начале 1800-х годов исключительного расцвета достигло портретное творчество В нём остро звучат и чувство одиночества, уязвимости человека в тревожном мире (портреты: Сеньоры Бермудес, Музей изобразительных искусств, Будапешт; Ф. Байеу, 1796. Прадо; Ф. Савасы Гарспа, около 1805, Национальная галерея искусства, Вашингтон), и мужественное противостояние, даже вызов окружающему (“Ла Тирана”, 1799, АХ, Мадрид: портреты — Доктор Пераль, 1796, Национальная галерея, Лондон, Ф. Гиймарде. 1798, Лувр, Париж, И. Ковос де Порсель, около 1806, Национальная галерея, Лондон). Но главными становятся беспримерная до того прямота обнажения истины и откровенность личного отношения художника к миру, которые заставляют содрогаться при виде жёсткой обесчеловеченности лиц в “Семье короля Карла IV” (1800, Прадо) или почувствовать таинственную притягательность женщины в “Махе одетой” и “Махе обнажённой” (обе — около 1802, Прадо).

Интерес к творчеству Гойи объясняется не только выдающимися художественными качествами его произведений, но далеко не в последнюю очередь и тем, что оно представляет собой человеческий документ исключительной силы, смысла и значения, поскольку этот испанец жил в эпоху глубочайших социально-исторических перемен, распада феодально-абсолютистского строя, буржуазных революций, войн, трагедий народов и переворотов в сознании людей и поскольку также его искусство было ярчайшим проявлением этой кризисной ситуации, этого процесса разрушения, гибели старого времени и рождения нового. Грань времен ощущается у него с невиданной силой. И подчас кажется даже, что Гойя сам прожил две жизни – умер вместе со смертью XVIII и родился с наступлением XIX века. В этом смысле равным ему среди современников был только великий Гётте.

И подобно тому как в творчестве Гётте первая часть “Фауста” знаменует решительный выход за пределы привычных для XVIII столетия представлений, точно так же и в искусстве Гойи есть некая критическая точка, где кончается XVIII и начинается XIX век. Это знаменитая серия “Капричос”. Кстати сказать, “Фауст” Гётте и “Капричос” Гойи почти одновременны. Решающий этап работы над первой частью “Фауста” - июнь 1797 – январь 1801 годов. Гойя обнародовал “Капричос” в феврале 1799 года, начав свою серию, как это теперь можно считать установленным, летом 1797 года.

К моменту завершения “Капричос” Гойе исполнилось пятьдесят два года. За плечами его был большой жизненный и творческий путь, начавшийся в 1760 году, когда он стал учеником сарагосского живописца и “ревизора благочестия” Святой инквизиции Хосе Лусано Мартинеса. В 1763 и 1766 годах Гойя участвовал в конкурсах Мадридской королевской академии Сан-Фернандо, но оба раза терпел неудачу. В 1771 году он побывал в Италии, где в Пармской академии удостоился второй премии за картину “Ганнибал, взирающий с высот Альп на итальянские земли”. Вернувшись на родину, он выполнил первые значительные работы — расписал фресками капеллу дворца графа Каэтано де Собрадиель, церкви Ремолинос и Аула Бей, а затем – один из куполов сарагосского собора Санта Мария дель Пилар. К середине 70-х годов он обосновался в Мадриде, и здесь в 1776 году по рекомендации своего шурина, уже, преуспевшего живописца Франсиско Байеу, получил место художника королевской мануфактуры гобеленов.

С этих пор в жизни Гойи начинается полоса официальных успехов: 7 мая 1780 года он был единогласно избран членом Королевской академии искусств, в 1785 году стал вице-директором, а еще через десять лет – директором живописного отделения Академии; в 1789 году он, сын простого позолотчика из деревни Фуэндетодос, сделался придворным живописцем короля Карла IV. Ему покровительствовали самые родовитые аристократы Испании – герцог и герцогиня Осуна, герцог и герцогиня Альба; в 1783 году первый министр граф Флоридабланка доверил ему написать свой портрет, в 1786 году его услугами воспользовался король Карл III, а после 1789 года он неоднократно писал портреты Карла IV и королевы Марии-Луизы Пармской, весьма к нему расположенных. Что и говорить, карьера Гойи была блистательной, и этим он очень гордился. И хотя слава его в XVIII веке еще не вышла за пределы Испании, в ней самой она была прочной уже в 80-х годах, а к середине 90-х стала почти непререкаемой.

К этому времени творческое развитие Гойи прошло через три этапа. Первый – его можно было бы назвать “годами учения и странствий” - длился с 1760 до 1771 года. Второй – уже отмеченный важными самостоятельными исканиями – начался по возвращении Гойи из Италии и длился примерно до конца 80-х годов.

В те годы Гойя полностью освоил традиции позднебарочного пышного и велеречивого, исполненного религиозным пафосом и придворной важностью искусства, которое в середине XVIII века еще обладало официальным авторитетом особенно в тех странах, которые, подобно Италии, Германии и Испании, замешкались в своем историческом развитии. Работая над украшением капеллы дворца графа де Собрадиель, церквей Ремолинос и Аула Дей, Гойя сам проникался торжественно представительным духом этого искусства, его то размеренно величавым, то бурно патетическим ритмом, его императивной и напыщенной жестикуляцией. Недаром здесь он использовал композиционные и живописные приемы самых характерных представителей придворного барокко XVII века – француза Симона Вуэ и итальянца Карло Маратти. В его ранних заказных портретах (например, в “Портрете графа Флоридабланка”) царил почти неколебимый дух чинной важности, характерной для придворных портретов-од XVII – начала XVIII столетия.

Однако уже с середины 70-х годов в искусстве Гойи обнаруживаются все более решительные изменения.

Восемнадцатый век – век кризиса абсолютизма, век пошатнувшихся авторитетов, растущего вольнодумства, всеобщего распространения идей Просвещения, с которыми не могли не считаться даже монархи, - брал свое, подвергал сомнению все привычное, устоявшееся, окостеневшее, неприступное. Сам испанский король Карл III, правивший с 1759 по 1788 год, исповедовал доктрину “просвещенного абсолютизма”, а его министры и советники Аранда, Кампоманес, Флоридабланка пытались пробудить Испанию от затянувшейся феодальной спячки, ослабить стеснения средневековых социально-экономических установлений, пробовали ограничить власть церкви и даже самой Святой инквизиции. Важнейшим достижением испанской “просвещенной монархии” в эту эпоху было изгнание из страны иезуитов в 1767 году и папская булла 1773 года о роспуске этого ордена “на вечные времена”, которой добился в Риме испанский посланник дон Хуан Моньино, получивший за эту победу титул графа Флоридабланка.

“В 1778 году Мадрид представлял одно из отраднейших зрелищ в Европе. Флоридабланка только что стал во главе правительства. Гениальная деятельность Кампоманеса достигла высшего развития. Широкие политические и общественные стремления предшествовавших годов получили практический смысл...”.

Восемнадцатый век брал свое. Он требовал освобождения из-под ига традиций прошлого.

И в искусстве это на первых порах вылилось в дерзкое стремление освободиться от традиционно обязательной важности и выспренности, от придворного этикета и церковной серьезности. Именно это мы и обнаруживаем в творчестве Гойи уже во второй половине 70-х годов.

Разбить застывшие схемы позднебарочного искусства помогло испанскому художнику знакомство с творчеством венецианца Джованни-Баттиста Тьеполо, приехавшего в Мадрид в 1762 и умершего здесь в 1770 году.

И этот освобождающий от закосневших традиций “серьезного” придворно барочного искусства дух живописи Тьеполо был для Гойи подобен свежему ветру обновления. Он раскрепощал его, открывал широкие просторы для свободного полета фантазии, стимулировал естественную, но прежде подавленную склонность испанского художника к радостной неофициальности, веселой “несерьезности”. Большое впечатление произвела на Гойю и на редкость изощренная живописная система Тьеполо: нарядная, чуждавшаяся черноты, дерзостная в своих основных декоративных эффектах и в то же время невиданно утонченная, нежная, деликатная в разработке оттенков.

Уроками Тьеполо Гойя впервые воспользовался, работая над эскизами для росписи одного из куполов собора в Сарагосе. Но еще более непосредственно они сказались в его светской живописи – в картонах для гобеленов мануфактуры Санта-Барбара.

Здесь, не чувствуя более никаких обязательств ни перед алтарем, ни перед престолом, ни перед сословными предрассудками, Гойя впервые обрел свободу творческих устремлений и впервые стал характерным мастером середины XVIII столетия. Здесь вырвалось на простор его собственное упоение многообразием окружающей “неофициальной” жизни, пестрой, как плутовской роман, полной непринужденности и чуждой социальным условностям, церковному благочестию и благочинию.

Впрочем, во второй половине 80-х годов искусство Гойи усложняется. Основное его ядро остается по-прежнему радостным, и эта радость даже приобретает временами особо взволнованный смысл и размах. Об этом свидетельствует “Майский праздник в долине Сан Исидоро” (1788; Мадрид, Прадо) – лучшая картина этих лет и один из бесспорных шедевров живописи XVIII века в целом. Вначале “Праздник” был задуман как картон для гобелена, но затем превратился в станковое произведение. И это понятно, поскольку Гойю интересовали здесь в первую очередь пространственные проблемы. А углубление и расширение пространства понадобилось художнику для того, чтобы создать ощущение праздника, как бы охватывающего весь мир: гигантская чашеобразная долина заполнена множеством фигур, экипажей, ярмарочных балаганов, сплетающихся в спиралевидную арабеску, образующую нечто такое, что можно было бы назвать микрогалактикой всеобщего веселья.

Однако от этого центрального ядра, этого не ведающего социальной дифференциации, объемлющего мир радостного хоровода уже отпочковываются две новые ветви. Это, с одной стороны, сцены, которые несут в себе характерные признаки именно народной жизни, наводящей подчас на размышления, далекие от беззаботной веселости (таковы “Раненый каменщик”, “Зима. Переход через перевал” - обе 1786 г.; “Деревенская свадьба”, 1787), а с другой – те, которые, сохраняя радостный тон, воспринимаются уже отнюдь не во всеобщем, но, скорее, в суженном духе светских пасторалей (например, “Осень. Сбор винограда”, 1786; “Жмурки” и “Игра в пелеле”, 1791).

3. Уникальность Гойи , выход за рамки стилей

Гойя – великий мастер. Даже вынуждаемый, вопреки естественным склонностям своей натуры, взяться за изучение академических правил, он извлекает из них то, что ему кажется полезным и необходимым для воплощения своего вдохновения, а именно: знание анатомии, принципы композиции, значение освещения, правильное использование навыков и материалов, применяемых в живописи. Гойя – один из лучших художников-практиков всех времен, его техника отличается большой тщательностью. Его картины великолепно сохраняются, а примененные им краски не тускнеют. Таков этот виртуозный исполнитель, в совершенстве овладевший своим рабочим инструментом. Он извлек из него эффекты, не свойственные классическому искусству. Гойя вовсе не старается прибегать к изощренным построениям, придуманным великими мастерами прошлого, и часто вдохновляется народными лубками, созданными посредственными художниками.

Что же касается самой манеры письма, то на своеобразность и экспрессивность ее повлияла сложившаяся историческая обстановка в Испании того времени. К концу восемнадцатого века почти повсюду в Западной Европе со средневековьем было уже покончено, но испанский уклад жизни застыл в трагикомической неподвижности. “Во внешнем виде городов, в одежде, в движениях жителей, даже в их лицах иноземцам чудилась какая-то странная окаменелость, какой-то отпечаток старины”.

В свое время Италия создала убедительный метод изображения вещей, в полном согласии с эпохой, соединив при этом чувственность и духовность. Но язык, некогда бывший живым, превратился с течением времени в некое общее место. Он плохо подходил для выражения глубоких противоречий, свойственных Испании в начале XIX века.

Эль Греко растревожил внешнюю видимость вещей, воспринимаемую чувствами, создав свой визионерский стиль, но он никогда не задавался конечной целью искусства, а именно воплощением гармонии между человеком, природой и Творцом. А Гойя уже не верил в возможность примирения человека с Богом. Не больше он верил и в возможность спасения человека без Бога. Куда бы он ни смотрел, он не видел выхода. Когда разум попадает в ловушку, рождается безумие; ирония представляет собой последний бастион на пути сумасшествия.

Распространенное убеждение, что фантасмагории Гойи противопоставляются действительности, основывается на ошибочном представлении о том, что реализм итальянского Возрождения лучше выражает реальность, чем фантазии Босха, Брейгеля или Арчимбольдо. Но итальянский реализм не более истинен, чем любой другой метод изображения. Степень правдивости образа не связана с понятием сходства. Произведение приближается к своей собственной правде, когда художник обретает язык, соответствующий его видению, и отдаляется от нее, когда автор прибегает к языку, созданному другими. Правда изображения заключается в изобретении, в творчестве, а не в копировании, как людям часто хотелось бы думать.

Карикатурное, гротескное явление сверхъестественного, неистовство в творчестве Гойи не противопоставлены реальности; напротив, именно благодаря этим особенностям наиболее точно выражена испанская действительность. Испанцу невозможно признать своим наполненный светом мир итальянского Возрождения. Потому что в Испании свет немыслим без теней, он живет благодаря им – подобно тому, как Испания не могла обратиться, как желал бы того Гойя, к наследию Просвещения, без того, чтобы призраки инквизиции не встали немедленно поперек дороги. Поэтому мы так никогда и не узнаем, как же надо воспринимать гримасы этих образов Гойи – как угрозу или как призыв о помощи.

 

Гойя отличался потрясающей работоспособностью, универсальным талантом и высочайшим техническим мастерством. Его гений яркой звездой просиял на небосклоне испанской живописи и пробудил ее от долгой спячки.

После "золотого века" испанской культуры, пришедшегося на XVII столетие, в национальном искусстве наступил долгий период безвременья, когда в той же живописи, например, тон задавали приехавшие в Испанию мастера-иностранцы. По большей части, это были выходцы из Италии. На фоне царившего в испанской культуре застоя появление Гойи часто сравнивают с "осветившей ночной небосклон ракетой". Начало творческого пути Гойи характеризуется медленным, но неуклонным развитием. Тогдашняя его манера, отличавшаяся высоким техническим мастерством, тем не менее была лишена неповторимой индивидуальности.
Засилье при дворе художников-иностранцев привело к тому, что общий стиль испанской живописи потерял национальный колорит, основными требованиями живописи стали "усредненность" и "лакировка". Молодой Гойя работал вполне в русле этих требований, но уже в его картонах, созданных для Королевской шпалерной мануфактуры (1774-1792), появляется отчетливый "испанский акцент". Эти произведения, сюжетно восходящие к "интернациональному" стилю рококо, насыщены чисто испанскими деталями - пейзажем, костюмами и своеобразным юмором. Впоследствии эти элементы лягут в основу и всех зрелых работ художника.
Подобно многим художникам-современникам, Гойя коллекционировал гравюры с картин иностранных мастеров, что помогало ему находиться в курсе всех основных событий культурной жизни Европы. Однако большинство тем для своих картин Гойя черпал из окружающей жизни - к ним относятся коррида, инквизиция, религиозные праздники в испанском варианте и, в некоторых случаях, махи и мачо. Два последних слова означают соответственно красавиц и "модников" из низших сословий.

Техническое мастерство Гойи счастливым образом сочеталось с особенностями его мировидения. Он, как никто, умел придать обычным предметам и событиям звучание, возвышавшее их до вселенского значения. Индивидуальный стиль Гойи начал складываться с 1788 года, когда художник познакомил зрителя с кошмарными созданиями, ставшими позже его визитной карточкой. Оправившись после тяжелой болезни, постигшей его зимой 1792-93 годов, Гойя почти целиком погрузился в мир насилия, мрака и ужаса. Этот мир был порожден двумя источниками - с одной стороны, специфической фантазией художника, а с другой, войной, бушевавшей на всем континенте.
Отчасти эти перемены объясняются и страхом смерти и болезнями, преследовавшими Гойю в последние годы его жизни. Но эти болезни были палкой о двух концах. Измучив художника, именно они обозначили ту границу, на которой Гойя превратился в уникального художника.
До наших дней дошло около 700 картин Гойи, от миниатюр до больших настенных росписей и фресок. Сохранилось также около тысячи его рисунков и 300 выполненных в различной технике гравюр. Чаще всего Гойя писал на холсте. Помимо кистей, он иногда наносил краску ножом, пальцами и т. д. В своей книге "Путешествие по Испании", опубликованной в 1845 году, французский писатель Теофиль Готье (1811-1872) сообщает, что художник создавал свои картины с помощью губок, тряпичных лоскутов, щеток или, как в случае с картинами, посвященными мадридскому восстанию 2 мая 1808 года, деревянной ложкой. Ряд любопытных сведений доставляет интересующимся творчеством Гойи его сын Хавьер. Он также отмечает разнообразие технических приемов в художественном арсенале своего отца. По словам Хавьера, Гойя часто работал мастихином. В том, что касается его работоспособности, небезынтересно такое свидетельство: Гойя мог закончить портрет за один десятичасовой сеанс. Хавьер рассказывает, что художник любил работать по ночам (в отличие от большинства своих собратьев, предпочитавших писать при дневном свете). Это подтверждает и автопортрет Гойи (ок. 1790-95). На нем он изобразил себя в шляпе, поля которой заставлены зажженными свечами, позволявшими писать ночью. Именно неверный свет свечей помогал художнику создавать его тревожные образы. Гойя был одинок. По существу, он не имел ни учеников, ни единомышленников, ни даже подражателей. Поэтому его непосредственное влияние на развитие испанской живописи можно считать весьма ограниченным. К концу жизни популярность его творчества заметно упала; его индивидуальная манера раздражала, а в лидеры зрительских симпатий вышли более благополучные и "академические" полотна других мастеров. После смерти имя Гойи долгое время ассоциировалось с принадлежащими его кисти портретами современников. Новое открытие художника произошло лишь спустя десятилетия. Его офорты из серии "Бедствия войны", сейчас считающиеся одной из вершин в творчестве художника, увидели свет в 1863 году, а "Черные картины" стали известны в 1870-х годах (и были, кстати, поначалу подвергнуты жесткой художественной критике).
Но влияние Гойи неуклонно росло. Эжен Делакруа (1798-1863) увлеченно копировал его "Капричос", а Эдуард Мане (1832-1883) в своей картине "Казнь императора Максимилиана" сознательно повторил открытия Гойи, сделанные им в "Расстреле повстанцев 3 мая 1808 года". Многие импрессионисты считали себя учениками Гойи, умевшего пожертвовать деталью ради достижения общего эффекта.
И все же лишь XX век без оговорок признал в Гойе одного из величайших художников в истории мировой живописи. Символизм, экспрессионизм и сюрреализм, нашумевшие в ушедшем столетии, во многом опирались в своих дерзаниях именно на творчество Гойи. Вместе с тем художника открыла для себя и широкая публика.

Гойя поражает какой-то странной "неправильностью". Объяснить ее истоки пытались по-разному. Причинами личного характера - вспоминали перенесенную им смертельную болезнь, после которой художник доживал свою жизнь (несколько десятилетий), говоря современным языком, "инвалидом". Причинами исторического характера - говорили о том, что он стал невольным свидетелем общеевропейской бойни, не способствовавшей оптимизму. Причинами социального характера - жизнь Гойи пришлась на слом эпох в истории Испании, и в этих условиях осталось совсем немного якорей, которые могли бы удержать человека от отчаяния и неверия в существование хоть какого-то смысла. Ортега-и-Гассет называл его "деформированным гением", благодаря своей неуклюжести совершающим "головокружительные сальто в искусстве живописи". Как бы то ни было, странный мир Гойи, полный человеческой фальши, "искажений", нечисти, фантастических преувеличений, отразил что-то доселе скрытое в человеке - скрытое под покровом внешней благопристойности и веры во всесилие человеческого разума. Гойя сорвал этот покров и стал великим художником, влияние которого на нашу жизнь длится до сих пор.

Программно-заострённым воплощением настроений Гойя явилась первая большая серия офортов “Капричос” (80 листов с комментариями художника, 1797-1798, обнародованы в начале 1799), в которой в гротескно-трагической форме было всесторонне раскрыто уродство моральных, политических и духовных основ испанского “старого порядка”. “Капричос” — творение глубочайшего мыслителя и смелого борца, высшее художественное выражение века Просвещения и Великой французской революции. Вместе с тем это произведение наряду с “Фаустом” Гёте вдохновляло творческие искания последующих поколений, начиная с романтиков. Их привлекали в Гойя острая характерность и мужественная энергия, охват реальной сложности бытия, во имя которых он отвергал абстрактно “правильное” и “разумное”. Гойя первым из художников противополагает безличному классицистическому рационализму страстность чувств, откровенность мыслей, дерзостный полёт воображения. Невиданно конкретным историзмом, подлинно народной энергией и страстью личного переживания пронизаны картины “Восстание 2 мая 1808 года в Мадриде” и “Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года” (обе около 1814, Прадо). В отличие от зрелищно построенных исторических картин романтиков, оба эти произведения Гойя более всего потрясают абсолютной правдой поведения всех действующих лиц и той широтой мировоззрения, которая позволяет художнику быть одновременно испанским патриотом, призывающим к борьбе с завоевателями, и гуманистом, восстающим против войны как акта бесчеловечности. Своеобразным философско-историческим осмыслением судьбы народа в трагическую эпоху жизни Испании явились офорты “Бедствия войны” (82 листа; 1810-1820, изд. в 1863 в Мадриде), исполненные большей частью в период народно-освободительных войн против наполеоновского нашествия и первой испанской революции (1808-1814). Последние листы серии создавались в обстановке реставрации Фердинанда VII и жестокой реакции.

В эти годы, чрезвычайно тяжёлые для Гойя, он жил в одиночестве в загородном доме (“Кинта дель Сордо”, т. е. “Дом Глухого”), стены которого расписал маслом (1820-1823, росписи ныне в Прадо). Здесь воплотились созвучные “Капричос” идеи противостояния прошлого и будущего, ненасытного дряхлого времени (“Сатурн”) и освободительной энергии юности (“Юдифь”). Ещё сложнее система жутких гротескных образов в серии офортов “Диспаратес” (22 листа; 1820-1823, изданы в 1863 в Мадриде под названием “Пословицы”).

Но и в самых мрачных видениях Гойя давящая тьма не может остановить движение, которое для него, как и для революционных романтиков, — самое мощное проявление развития жизни. Движение становится ритмичным лейтмотивом в “Похоронах сардинки” (около 1814, Прадо), в серии офортов “Тавромахия” (1815. изданы в 1816 в Мадриде), в алтарной картине “Моление о чаше” (1819, духовное училище Сан-Антонно, Мадрид) и в знаменитых “Кузнецах” (1819, собр. Х. Фрика, Нью-Йорк). Тьма уступает место вновь загорающемуся сиянию красок в картинах “Водоноска” (1810, Музей изобразительных искусств, Будапешт) и “Махи на балконе” (около 1816, Метрополитен-музей, Нью-Йорк). Человечность и мудрость Гойя находят своё высокое проявление в его автопортрете (1815, Прадо), портретах Т. Переса (1820, Метрополитен-музей), П. де Молина (1828, собрание О. Рейнхарта, Винтертур).

Последние четыре года жизни Гойя провёл во Франции. В добровольном изгнании он пишет портреты своих друзей-эмигрантов, осваивает новую тогда технику литографии (серия “Бордоские быки”, 1826), создаёт полную оптимизма картину “Молочница из Бордо” (1827-1828, Прадо). К этому времени влияние Гойя на художественную культуру начинает приобретать общеевропейское значение.

 

Заключение

Как ни один из великих мастеров Испании, Гойя воплотил в своем искусстве трагедию и героические чаяния испанского народа, переживавшего в это время один из самых бурных периодов своей истории. Вместе с тем его творчество, отличающееся правдивостью, исторической конкретностью и глубоко национальным характером, несет в себе и более широкое, универсальное содержание, ибо в нем находят косвенно-ассоциативное выражение многие проблемы и трагические противоречия новой исторической эпохи. В какой бы области ни работал Гойя, всегда его образные решения были отмечены особым, отличным от прошлого, художественным видением мира.

Гойя прямо входил не только в художественную культуру, но и в саму жизнь• нашего столетия. Илья Эрвибург вспоминал, какое действие оказывали творения Гойи во время испанской гражданской войны 1936—1939 годов; их (в том числе знаменитый диптих 1814 г.) эвакуировали тогда из осажденного франкистами Мадрида, и вот что произошло по прибытии в Валенсию: “В большой полутемной комнате рабочие вскрывали ящики. Я увидел знакомые полотна без пышных рам. В скудном свете декабрьского дня они были по-новому прекрасны. Потом рабочие вынули большое полотно Гойи “Расстрел крестьян” (речь идет о “Расстреле мадридских повстанцев”). Гений превозмог время. Невольно мы вспомнили Севилью, Бадахос, Толедо, История смешалась с жизнью. Муки художника — с муками крестьян Арагона иди Эстремадуры, расстрелянных фашистами. Старый рабочий поглядел на картину и вдруг (антифашистским приветствием) поднял кулак. Кому салютовал он? Гению Гойи? Павшим в бою товарищам? Или, может быть, самому искусству?”

Именно этими словами словами мне хотелось бы закончить свою курсовую работу, потому как они, как никакие иные суждения, выражают силу трагического дарования Гойи .

 

 

Список литературы:

 

Батикль Ж. Гойя. Легенда и жизнь. – М.: Астрель, 2002

Визари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. – М.: Искусство, 2004

Колпинский Ю.Ф. Франсиско Гойя – М., 2002г.

Никитюк О.Д. Франсиско Гойя - М., 1992г.

Прокофьев В. Н. Гойя в искусстве романтической эпохи – М.: Искусство, 1996

Ромм А. Г. Франсиско Гойя – М.-Л.: 2001

Сидоров А. А. Гойя - М.: Искусство, 1996

Фейхтвангер Л. Гойя, или тяжкий путь познания – М.: Правда, 1992

Шикель Р. Мир Гойи. 1746 – 1828г. – М.: Терра, 1998

Шнайдер М. Ф. Франсиско Гойя – М.: Искусство, 1988

Э.Д.Д. “Искусство” т.2 – М.: Аванта+, 2000.
[/sms] 

 

 

09 окт 2008, 16:22
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.