Последние новости
04 дек 2016, 21:59
Все ближе и ближе веселый праздник – Новый год. Понемногу начинают продавать...
Поиск

» » » » Сочинение "Автор и его герой в одном из произведений А.И. Солженицына. («Один день Ивана Денисовича»)"


Сочинение "Автор и его герой в одном из произведений А.И. Солженицына. («Один день Ивана Денисовича»)"

Сочинение "Автор и его герой в одном из произведений А.И. Солженицына. («Один день Ивана Денисовича»)"«Один день Ивана Денисовича» — это произведение пря­мого столкновения. Бывают взрывы, их называют «направ­ленными», таким вот «направленным взрывом», в смысле вы­хода энергии, был этот рассказ, заряженный от русской жиз­ни, будто от гигантской живой турбины, которую во вращение приводили и реки, и ветра, и вся людская, меренная на лоша­диную, сила. Этой машиной, махиной, молохом был уподоб­ленный миру лагерный барак.
 
[sms]Распад мира — это еще не распад человека, человеческой личности, но если мир распадается, то распадается он на ато­мы и эти атомы — люди. Или эти атомы все разрушают, жизнь лишается смысла — и «все завалилось в кучу бессмысленно­го сора», когда «будто вдруг выдернута была та пружина, на которой все держалось и представлялось живым» (Л. Тол­стой), или же все-таки что-то дает жизни смысл, ту самую пружину. Писатель, как проводник, воплощается в одном из атомов человеческого вещества — в том, где он чувствует, что энергия распада претворяется этим атомом, этой челове­ческой личностью в энергию жизни. Потому для русской ли­тературы есть неизбежный герой.
 
Этот герой был неизбежным для Солженицына в том смыс­ле, как неизбежно русский писатель становится проводником национальной метафизической энергии катастрофы распада, сопротивляясь которой духовно он неизбежно добудет этот атом восстановления мира. Образ Ивана Денисовича сложил­ся из облика и повадок солдата Шухова, воевавшего вместе с Солженицыным в советско-германскую войну (но никогда не сидевшего), из общего опыта послевоенного потока «пленни­ков» и личного опыта автора в Особом лагере каменщиком. Остальные герои рассказа — все взяты из лагерной жизни, с их подлинными биографиями.
 
Человек ли?.. Этим вопросом задается читатель, открыва­ющий первые страницы рассказа и будто окунающийся в кош­марный, беспросветный и бесконечный сон. Все интересы заключенного Щ-854, кажется, вращаются вокруг простейших животных потребностей организма: как «закосить» лишнюю порцию баланды, как при минус двадцати семи градусах не запустить под рубаху стужу на этапном шмоне, как сберечь последние крохи энергии в ослабленном хроническим голо­дом и изнуряющей работой теле — словом, как выжить в лагерном аду.
 
 И это неплохо удается сноровистому и смекалистому рус­скому крестьянину Ивану Денисовичу Шухову. Подводя итог пережитому дню, главный герой радуется достигнутым уда­чам: за лишние секунды утренней дремы его не посадили в карцер, бригадир хорошо закрыл процентовку — бригада получит лишние граммы пайка, сам Шухов купил табачку на два припрятанных рубля, да и начавшуюся было утром бо­лезнь удалось перемочь на кладке стены ТЭЦ.
 
Все события рассказа как будто убеждают читателя, что все человеческое осталось за колючей проволокой. Этап, отправляющийся на работу/представляет собой сплошную массу серых телогреек. Имена утеряны. Единственное, что подтверждает индивидуальность, — лагерный номер. Чело­веческая жизнь обесценена. Рядовой заключенный подчи­нен всем — от состоящих на службе надзирателя и конвои­ра до повара и старшины барака, таких же узников, как и он. Его могут лишить обеда, посадить в карцер, обеспечив на всю жизнь туберкулезом, а то и расстрелять. И однако же за всеми нечеловеческими реалиями лагерного быта вы­ступают человеческие черты. Они проявляются в характере Ивана Денисовича, в монументальной фигуре бригадира Андрея Прокофьевича, в отчаянной непокорности кавторан-га Буйновского, в неразлучности «братьев»-эстонцев, в эпи­зодическом образе старика интеллигента, отбывающего тре­тий срок и тем не менее не желающего отказываться от при­личных человеческих манер.
 
Что удивительно, барством не веет от конвоя, от началь­ства, но шибает от Цезаря, хоть он в,бараке такой же арес­тант, как и Иван Денисович. Шухов же притягивается имен­но к Цезарю как магнитом; как магнитом притягивает во тьме кромешной барака мужика к барину. Между двумя эти­ми людьми, этими атомами есть такая вот притягательная сила'даже в лагере, потому что Цезарю «разрешили» носить чистую городскую шапку, и барин очень важен становится мужику, ведь только через него может просыпаться и ему крошка табачку: манит запрещенное, манит та действитель­ная явная свобода, воля, которая на самом деле есть только тайное действие. Цезарь делает то, на что Иван Денисович, работяга, не способен уже нравственно: Цезарь устроил себе и в бараке полубарскую жизнь тем, что «смог подмазать начальству», а еще потому, что вовсе-то не постыдился взять в услужение себе подобных, поставить себя во всех смыслах выше таких же, как он сам, собригадников — выше шухо-вых. А на каком основании? А на том, даже внешнем, что ему «не о чем было с ними говорить», что он с ними общих не имел мыслей, скажем, об искусстве, и прочее. Из всех Цезарь близок только с кавторангом, остальные — не ров­ня, и если даст он Ивану Денисовичу окурочек, то за служ­бу, а не по душе.
 
Где находит успокоение, согласие духовное с миром рус­ский человек, где ж его главный «счастливый день»? А что, если в другой раз не обманет Иван Денисович вертухая, про­нося что-то запретное на зону? Круги расходятся и расхо­дятся — недаром замысливал Достоевский «Житие велико­го грешника», потому что никогда в судьбе русского челове­ка первым кругом ничего не кончалось, а скорее даже на­оборот — первый круг только давал разгона рокового судьбе. «Красное колесо» должно было провести нас всеми этими кругами, но круги расплылись дальше и дальше; стоило одо­леть один круг истории, как трещали узлы и возникал на горизонте тот, что и не предполагался — колесо не кати­лось, а охватывало обручем своего рокового бесконечного кольца.
 
 Солженицын в «Одном дне Ивана Денисовича» показал то, что кроется внутри этих кругов. Он же осмелился пока­зать всю несостоятельность власти духовной, двуличность интеллигентства, что налагает моральные запреты на есте­ство, чтобы себя же в моральном и социальном положении возвысить над естеством простонародья. Солженицын не со­здал духовного учения, потому что его энергия сопротивле­ния и его одиночество человека непримирившегося никак не могли обрасти толпой ревнителей и сподвижников. Литерату­ра — это главное дело его жизни, сфера его долга и ответ­ственности как художника, но не вершина для влияния... Че­ловек верующий, обретший веру, он не проповедовал духов­ную власть Церкви. Не преломилась в личности его и сама Власть. Он остался от нее в отдалении, не сближаясь с ней даже для борьбы. «Письмо к вождям», «Как нам обустроить Россию», его политическая проза — это не заявка на Власть, а гражданское к ней послание человека, далекого в силу сво­ей любви к России от всякой политики.
 
Солженицын и есть русский человек в XX веке, и не один он был таков; тот русский человек, что отыскал в том веке и правду, и свободу, и веру. Отыскал, будто лучик света, свой ясный да прямой путь [/sms]
03 июн 2008, 09:04
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.