Последние новости
11 дек 2016, 01:40
Дом на Намыве в Белой Калитве по ул. Светлая, 6 давно признан аварийным. Стена первого...
Поиск

» » » » Сочинение "«Жизнь и бессмертие — одно». («Вечные» темы в лирике Б.Л. Пастернака)"


Сочинение "«Жизнь и бессмертие — одно». («Вечные» темы в лирике Б.Л. Пастернака)"

Сочинение "«Жизнь и бессмертие — одно». («Вечные» темы в лирике Б.Л. Пастернака)"«Вот оно, высшее христианство, — даже на распятии по­нять, что твои палачи — это тоже жертвы», — писал Е. Евту­шенко в обширной статье о Пастернаке. Пастернак оказался избранником истории, поставив историю любви выше исто­рии как таковой. Мученикам догмата это показалось контрре­волюцией. Им, привыкшим к теории и практике превращения людей лишь в винтики государственной машины, не могла не быть опасно чужда, как разрушительная ересь, апология не государства, а человеческой души. Им не хватило терпимос­ти, драгоценного умения понять, что первоначальные идеалы социализма и заключались в том, что они ставили интересы человека выше интересов государства как машины. Иначе история будет развиваться по Оруэллу. История как таковая справедлива только тогда, когда она не разрушает истории любви.
 
[sms]Ахматова писала о Пастернаке так: «Он награжден ка­ким-то вечным детством, той щедростью и зоркостью све­тил, и вся земля была его наследством, а он ее со всеми разделил». Великий художник только так и приходит в мир — наследником всего мира, его природы, его истории, его куль­туры. Но истинное величие состоит не только в том, чтобы унаследовать, а в том, чтобы разделить со всеми. Иначе са­мый высокообразованный человек превращается в бальза­ковского Гобсека, пряча сокровища своих знаний от других. Для образованной посредственности обладание знаниями, которые он засекречивает внутри себя, — это наслаждение. Для гения обладание знаниями, которые он еще не разде­лил с другими, — мучение. Вдохновение дилетантов — это танцевальная эйфория кузнечиков. Вдохновение гения — это страдальческий труд родов музыки внутри самих себя, под­виг отдирания плоти от плоти своего опыта, ставшего не толь­ко твоей душой, но и телом внутри твоего тела. Пастернак часто сравнивал поэзию с губкой, которая всасывает жизнь лишь для того, чтобы быть выжатой, как он выразился, «во здравие жадной бумаги». В отличие от Маяковского, кото­рого он сложно, но преданно любил, Пастернак считал, что поэт не должен вбивать свои стихи, свое имя в сознание читателей при помощи манифестов и публичного самодемон­стрирования. Пастернак писал о роли поэта совсем по-дру­гому: «Быть знаменитым — некрасиво», «Жизнь ведь тоже только миг, только растворенье нас самих во всех других, как бы им в даренье», «Со мною люди без имен, деревья, дети, домоседы. Я ими всеми побежден, и только в том моя победа».
 
Тем не менее Пастернак, воспевающий подвиг «незаме­ченное™», стал в мире, пожалуй, самым знаменитым русским поэтом двадцатого века, превзойдя этим даже Маяковского. Почему же так случилось? Вся эта апология скромности не была далеко рассчитанной калькуляцией Пастернака, с тем чтобы самоуничижением, которое паче гордости, в конце кон­цов выжать из человечества умиленное признание. Гениям не до скромности — они слишком заняты делами поважнее. Пастернак всегда знал себе цену как мастеру, но его больше интересовало само мастерство, чем массовые аплодисменты мастерству. Нобелевский комитет соизволил заметить Пастер­нака только в момент разгоравшегося политического сканда­ла, а ведь он заслуживал самой высокой премии за поэзию еще в тридцатых годах. «Доктор Живаго» — вовсе не лучшее из того, что было написано Пастернаком.
 
Стремление поэта проникнуть в суть вещей, в сущность человеческих отношений велико.
 
Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
 В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.
До сущности протекших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
 До сердцевины.
 
Даже эротику Пастернак поднимал на уровень религи­озного поклонения, на уровень великого языческого фа­тума:
 
На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.
 
Стих Пастернака обладает поразительно скрупулезным стереоскопическим эффектом, когда кажется, что прямо из страницы высовывается ветка сирени, отяжеленная влажными лиловыми цветами, в которых возятся золотые пчелы:
 
Душистою веткою машучи,
 Впивая впотьмах это благо,
Бежала на чашечку с чашечки
Грозой одуренная влага.
Пусть ветер, по таволге веющий,
Ту капельку мучит и плющит.
Цела, не дробится, их две еще,
Целующихся и пьющих.
 Произошло нечто парадоксальное. Пастернак, никогда не участвовавший ни в какой политической борьбе, оказался неожиданно для себя в самом ее центре. Впрочем, неожи­данно ли? Он сам многое предугадывал, даже самопредла­гался, вызывая на себя пулю охотника от имени птицы и прося его: «Бей меня влёт!» Он сам предсказал: «Когда строку диктует чувство, оно на сцену шлет раба, и тут кончается искусство, и дышат почва и судьба». Но, пожалуй, самым пророческим был монолог лейтенанта Шмидта из одноимен­ной поэмы:
 
...Наверно, вы не дрогнете,
Сметая человека.
Что ж, мученики догмата,
 Вы тоже — жертвы века.
Я знаю, что столб, у которого
Я стану, будет гранью
 Двух разных эпох истории,
И радуюсь из бранью.
 
«Вот оно, высшее христианство, — даже на распятии по­нять, что твои палачи — это тоже жертвы».[/sms]
17 апр 2008, 09:44
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.