Последние новости
11 дек 2016, 01:40
Дом на Намыве в Белой Калитве по ул. Светлая, 6 давно признан аварийным. Стена первого...
Поиск

» » » » Сочинение"«Смысл человеческой жизни заключается в беспокойстве и тревоге». А.А. Блок. (По одному из произведений русской литературы. — А.П. Чехов. «Дядя Ваня»)"


Сочинение"«Смысл человеческой жизни заключается в беспокойстве и тревоге». А.А. Блок. (По одному из произведений русской литературы. — А.П. Чехов. «Дядя Ваня»)"

Сочинение"«Смысл человеческой жизни заключается в беспокойстве и тревоге». А.А. Блок. (По одному из произведений русской литературы. — А.П. Чехов. «Дядя Ваня»)"Открытая в «Чайке» новая лирико-эпическая структура драмати­ческого произведения была вскоре применена А.П. Чеховым в его другой пьесе — «Дядя Ваня» (1897), которую он обозначил просто «сценами из деревенской жизни», выведя за пределы жанровых гра­ниц. Пьеса эта родилась в результате решительной переработки бо­лее раннего варианта под названием «Леший», написанного между «Ивановым» и «Чайкой». Уже там Чехов предпринимал некий опыт «беллетризации» драмы. Если в «Иванове» старый и новый методы сосуществовали, бытовая законченность одних персонажей сосед­ствовала с размытой, прозрачной недосказанностью других, то в «Лешем» автор как бы растворил характеры в атмосфере, в среде. Каждый человек был выписан лишь в меру того, насколько он способен выразить общее «миросостояние». Персонажи дублировали друг друга, индивидуальности стирались.
 
[sms]В «Чайке» крайность этого эксперимента смягчалась, достига­лась необходимая гармония. Теперь, после «Чайки», Чехов знал, как ему переделывать «Лешего». В сущности, он написал новую пьесу, в которой прежние мотивы и характеры переплавились в оригиналь­ное, симфонически звучащее произведение, в ансамбль неповтори­мых индивидуальностей. Здесь еще более решительно, чем прежде, он стал строить драму не на событиях, не на борьбе противополож­но «заряженных» воль, не на движении к видимой цели, а на про­стом, мерном течении будней.
 
Если в «Чайке» события, уведенные за сцену, еще так или иначе вклиниваются в человеческую жизнь, меняют личность, то в «Дяде Ване» даже за сценой никаких событий не происходит. Самое замет­ное происшествие — это приезд и отъезд столичной профессорской четы Серебряковых в старое, запущенное имение, где привычно жи­вут и устало трудятся дядя Ваня с племянницей Соней. Прогулки по траве и разговоры о потере смысла жизни соседствуют с заботами о покосе, воспоминания о прошлом перемежаются рюмкой водки и треньканьем гитары.
 
Открытие доведено до конца. Обнаружена «не драма в жизни, а драма самой жизни» (А. Белый). Быт и события меняются местами. Отвергая старую драму, построенную на событии, Чехов развернул действие пьесы вне и помимо событий. События — это ведь только случай в жизни человека. События приходят и уходят, а будни оста­ются, испытывая человека до самой смерти. Вот это испытание буд­нями — наиболее трудно переносимое — и составляет основу дра­матизма нового типа. 
 
В замедленном ритме летнего деревенского обихода постепен­но, изнутри, спонтанно назревает драма. Драма, которую поверхно­стный взгляд может принять лишь за бурю в стакане воды. Но для того, кто даст себе труд пристально вглядеться в истинный смысл происходящего, тут откроется конфликт широкого эпического на­полнения. Он нагнетается в душную грозовую ночь, посреди бессон­ницы, когда Войницкий вдруг ясно понимает, как глупо «проворо­нил» свою жизнь.
 
«Пропала жизнь! — в отчаянии закричит потом дядя Ваня. — Я талантлив, умен, смел. Если бы я жил иначе, из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский...» Этот крик, раздающийся в старом особ-яке, выдает, по сути, болевую точку истории. Дело не только в том, :то «пропала жизнь» одного несчастного Ивана Петровича Войниц-кого, брошенная под ноги дутому кумиру, ученому сухарю, вот это-у жалкому подагрику Серебрякову, которого тот 25 лет почитал за ения, ради которого безропотно работал вместе с Соней, выжимая оследние соки из имения.
 
Бунт дяди Вани обозначает одновременно и болезненный про-:сс ломки старых авторитетов в русской действительности той са-ой поры, когда кончалась большая историческая эпоха и подвергались переоценке догматы, еще недавно приводившие в движение людей. Тема, впервые поднятая Чеховым в «Иванове», как досце-ническая предыстория героя, теперь выдвигается в центр произве­дения.
 
Серебряковский культ, многие годы справлявшийся усердно и деловито, с полным рвением и пониманием, пал. И дядя Ваня, ге­рой наступившего безверия, мучительно переживает кризис паде­ния старых ценностей. «Ты погубил мою жизнь! Я не жил, не жил! По твоей милости я истребил, уничтожил лучшие годы своей жиз­ни! Ты мой злейший враг!» Выпалив сию тираду, Войницкий неуме­ло стреляет в Серебрякова — бац! — разумеется, промахивается и с недоумением, растерянно спрашивает сам себя: «О, что я делаю? Что я делаю?»
 
Этим неудачные выстрелом драма дяди Вани не кончается. Он даже не сможет покончить с собой (как это делали Войницкий в «Лешем», Иванов и Треплев). Драма усложняется. «Выстрел ведь не драма, а случай... драма будет после...» — объяснял Чехов. Дей­ствительно, драма началась тогда, когда снова потянулась череда сереньких, скудных дней, заполненных лишь подсчетами запасов гречневой крупы да постного масла...
 
Чета Серебряковых уезжает. Дядя Ваня примиряется с профес­сором, прощается навсегда с ленивой красавицей Еленой. Все снова будет по-прежнему, по-старому. «Уехали...» Тишина. Сверчок тре­щит. Чуть звякает гитара Вафли. Щелкают счеты. Всё возвращается на круги своя. Но вот как прожить остаток жизни, как перенести теперь испытание буднями, теперь, когда человек лишен цели и смысла жизни, «общей идеи»? Как начать «новую жизнь»? Вот в чем истин­ная «внесобытийная» драма Войницкого. Это драма «внеличного» характера, потому что не в Серебрякове же, в конце концов, все дело. Дело в том, что обваливается, рушится весь старый мир, и трещины его проходят через человеческую душу.
 
Войницкий еще толком не понимает этого, еще тщится чем-то заткнуть зияющие дыры, «начать новую жизнь». Но доктор Астров с досадой его останавливает: «Э, ну тебя! Какая еще там новая жизнь! Наше положение, твое и мое, безнадежно». Процесс трагического протрезвления, который только что мучительно пережил дядя Ваня, у Астрова далеко позади. Он не обманывает себя спасительными-миражами. Честно признается, что нет у него «огонька вдали» (в отличие от своего предшественника из «Лешего» — Хрущева, кото­рый утверждал, что этот огонек у него есть, и даже обещал «отрас­тить себе крылья» героя).
 
Доктор Астров давно ни во что не верит, чувствует, как «пре­зренная обывательщина» отравляет порядочных, интеллигентных людей своими «гнилыми испарениями», как сам он постепенно ста­новится циником, пошляком, вот и водочку попивает. Но зато он свободен от иллюзий, от преклонения перед ложными кумирами. Если Войницкий находится на уровне «массового сознания» сред­ней российской интеллигенции, то Астров стоит ступенькой выше.
 
В этом смысле он не замкнут своим окружением, средой, временем. Он работает как никто в уезде, способен сажать леса и думать о том, как они зашумят его далеким потомкам. В его образе есть поэзия, чувство прекрасного, «воздушная перспектива», черты той жизни, которая может воплотиться в далеком будущем.
 
Будущая недовоплощенная жизнь теплится пока только в под­водном течении нынешнего существования. Чехов дает возможность услышать ее приближение, угадать ее намеки. Он делает это не впрямую, а с помощью особого приема подтекста. Когда в после­днем акте уезжает Астров и говорит случайную фразу о «жарище в Африке», под ней словно колышется и не может пробиться сквозь скорлупу слов огромный смысл, который вряд ли можно выразить внятно.
 
Вот почему в «Дяде Ване» Чехову и понадобился «открытый фи­нал»: жизнь наша не кончена, она продолжается. «Что же делать, — говорит Соня, только что простившаяся с мечтой о счастье, — надо жить. Мы, дядя Ваня, будем жить...» Щелкают привычно счеты. За окном стучит колотушкой сторож. Действие тихо сходит на нет. И снова возникает чеховский мотив терпеливого ожидания — не столько покорности своей судьбе, сколько самоотверженной стой­кости, ожидания будущего милосердия, обращения к вечности: «Мы отдохнем... мы увидим всё небо в алмазах...»[/sms]
07 апр 2008, 10:16
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.