Последние новости
07 дек 2016, 10:36
Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 6 декабря 2016 года...
Поиск

» » » » Сочинение"Спасет ли красота мир Федора Достоевского?"


Сочинение"Спасет ли красота мир Федора Достоевского?"

Сочинение"Спасет ли красота мир Федора Достоевского?"Когда в народе сохраняется идеал красоты и потребность
 ее, значит, есть и потребность здоровья, нормы, а следствен­но,
тем самым гарантировано и высшее развитие этого народа.
Ф. Достоевский
 
[sms]Мир Достоевского пронизан его идеологией, так что отделить одно от другого, не убив целого, невозможно. А ведь идея Достоев­ского не только и не столько в том, чтобы «осветить хотя бы часть этого хаоса...». Да, считал он, «у нас есть, бесспорно, жизнь разла­гающаяся... Но есть, необходимо, и жизнь вновь складывающаяся...».
 
Красота как последнее слово о мире просвечивает сквозь все противоречия, сквозь весь хаос и дисгармонию, как идеал, как пер­спектива, возможность и необходимость. Как цель.
 
Цель — не в борьбе противоположностей, эта борьба — необ­ходимое условие развития идеи о мире. Цель — красота, гармо­ния, существующая как идеал и как смысл борений всемирно-исто­рических и отраженных в сердце, в сознании героев Достоевского: «...сам Христос проповедовал свое учение только как идеал, сам предрек, что до конца мира будет борьба и развитие, ибо это за­кон природы...»
 
Две правды — секрет дьявола. У мира же одна правда — борьба pro и contra неминуема, важно, как человек осознает эту борьбу — становится ли на позицию неразрешимого противоречия двух правд дьявола или приходит к целомудренной правде мира как целого, в его последней истине, — к чувству, к сознанию его красоты, просве­чивающей, как идея, сквозь «горнило сомнений» хаоса и дисгармо­нии.
 
Итак, красота — последнее слово Достоевского? Но ведь оста­новиться на красоте и значит остановиться на правде двух правд, ибо есть красота истины и добра, ибо есть и красота лжи и зла...
 
 Можно, конечно, сказать и так: красота лжи — только личина истинной красоты. Допустим, что так. Но что есть истина? Где в мире Достоевского основание, определяющее, что есть что?
 
«На Западе царство Антихриста. Не в промышленности, а в нрав­ственном перерождении — сила». Призвание России — «сразиться с Антихристом, то есть с духом Запада», который был для Достоев­ского синонимом буржуазности. К тому же он не считал народ иде­алом, но полагал, что в нем в отличие от буржуазного человека Запада жив идеал правды, добра и красоты. А если «в народе сохра­няется идеал красоты и потребность ее, значит, есть и потребность здоровья, нормы, а следственно, тем самым гарантировано и высшее развитие этого народа».
 
Идея Достоевского — «красота мир спасет» — есть в конечном счете прямое отражение в идейно-образном мире писателя его не­преходящей веры в духовную красоту народа. Слово народа и есть в мире Достоевского центральное, определяющее его мир слово. Од­нако эту формулу легче провозгласить, нежели доказать.
 
Народный образ, слово народа потому могли стать центральны­ми, связующими изнутри воедино расколотый, раздвоенный мир, что, по мысли Достоевского, сама «народная жизнь полна сердцевины» в отличие от бесхребетной, оторванной от народных корней бесовс­кой нежити.
 
Да, безграничность любви Достоевского к народу, безмерность его веры в красоту народного сердца подчас граничили с той уми-ленностью, присущей многим русским писателям, которая через много лет выльется и в слове Ивана Бунина: «Только один Господь ведает меру неизреченной красоты русской души».
 
Однако тут не слепое преклонение перед народом, но и принци­пиальная позиция Достоевского, выстраданная его личным опытом жизни, соотнесением с историческим опытом России, как его понял писатель. Тут ясное понимание того, что «весь русский интеллигент­ный слой в целом своем никуда не годится... единицы... весьма бы­вают и недурны. Совсем другое в народе: целое почти идеально хо­рошо (конечно, в нравственном смысле...), хотя, несомненно, до­вольно есть и зверских единиц, зато, повторяю, целое всего народа и все то, что хранит в себе народ как святыню, как всех связующее, так прекрасно, как ни у кого»...
 
Отсюда и вывод: «Не многому могут научить народ мудрецы наши. Даже утвердительно скажу, напротив, сами они еще должны у него поучиться». Именно «в народных началах заключаются залоги того, что Россия может сказать слово живой жизни и в грядущем челове­честве».
 
В мире разрушаемых ценностей, относительных идей, скептициз­ма и шатания в главных убеждениях герои Достоевского мучительно ищут твердых, незыблемых оснований «земной и духовной жизни», ибо, как понимает уже юный Аркадий Долгорукий, «мало опроверг­нуть прекрасную идею, надо заменить ее равносильным прекрас­ным». Эпоха требовала выработки сильной скрепляющей нравствен­ной идеи, именно такие идеи ищут и не находят для себя герои Достоевского.
 
Художественное наследие Достоевского нельзя измерить рамка­ми собственно литературной значимости. Его роман — это как бы и роман, а вместе с тем еще и нечто такое, что не укладывается в понятие чисто литературного жанра. Нам, соотечественникам Досто­евского и русской литературы в целом, людям, сознание которых из поколения в поколение формируется духовными традициями нашей литературы, которая, в свою очередь, сама есть только одно из выс­ших проявлений творческой созидательности нашего народа, — нам, может быть, сложнее понять именно особость этой литературы, то ее отличительное качество, которое легче раскрывается человеку извне, человеку, взращенному в традициях иной культуры. «Боль­шое видится на расстоянье», — сказал Сергей Есенин. Познакомив­шись, например, впервые с романами Тургенева, европейцы с удив­лением должны были признать, что русский роман, оказывается, ничем не уступает французскому, скажем, или немецкому. Прочитав Досто­евского, Европа после некоторого оцепенения поняла, что русская литература — это больше, чем литература. «Не будем называть их романами, — писал С. Цвейг о творениях Достоевского, — не будем применять к ним эпическую мерку: они давно уже не литература, а какие-то тайные знаки, пророческие звуки, прелюдии и пророчества мифа о новом человеке... Достоевский больше, чем поэт, — это духовное понятие, которое вновь и вновь будет подвергаться истол­кованию и осмыслению. Образ русского писателя пронизывает и озаряет сегодня все сферы духовной жизни — поэтическую и фило­софскую, духовную и культурную».[/sms]
04 апр 2008, 11:04
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.