Последние новости
08 дек 2016, 15:25
Синоптики обещают непогоду в Ростовской области сегодня, 8 декабря, и завтра, 9 декабря....
Поиск

» » » » Сочинение "Своеобразие одной из романтических поэм М.Ю. Лермонтова («Демон»)"


Сочинение "Своеобразие одной из романтических поэм М.Ю. Лермонтова («Демон»)"

Сочинение "Своеобразие одной из романтических поэм М.Ю. Лермонтова («Демон»)"Демон не пугал Лермонтова: он был его певцом. «Гордая вражда с небом, презрение рока и предчувствие его неизбежности» — вот что характерно для его поэзии. Это самые верные слова из всех, которые когда-либо были сказаны про историческое значение Лер­монтова; они указывают на ту внутреннюю интимную связь, которая существует между творчеством поэта и всей последующей русской художественной мыслью, главным образом в лице Достоевского, Толстого и их школ.
 
 Местом действия у Лермонтова очень часто является монастырь — воплощение аскетизма, законов духа, в корне отвергающих грешную землю. Против монастырской святости, против небесного начала на­правлены горячие протесты любимых детей его фантазии, в защиту иных законов — законов сердца, они же законы человеческой крови и плоти. Кощунственные речи раздаются в «Исповеди»; они же пере­несены в точности, целиком, и в «Боярина Оршу», и в «Любовь мер­твеца» и явственно еще слышатся потом и в «Мцыри», правда, в более смягченном виде. То же отрицательное отношение к монасты­рю и во всех очерках «Демона», не исключая даже последних: в стенах святой обители он заставляет демона соблазнить свою воз­любленную. Так намечается все глубже и глубже эта изначальная антитеза: земля и небо.
 
[sms]Неминуема борьба между ними, полем битвы является челове­ческая душа. Демон ближе, родственнее Лермонтову, чем ангел; зем­ные мотивы в его поэзии кажутся более существенными, более орга­ническими, чем небесные. С ангелами, и в самые возвышенные мгно­вения, он только встречается; с демоном же Лермонтов отождеств­ляет себя с самого начала, даже тогда, когда образ его еще колеблется, и он кажется, порой активным избранником зла.
 
 Появление этого образа — один из серьезнейших моментов в иной психологии Лермонтова. Он сразу как бы узнал в нем себя и так быстро овладел им, что сейчас же стал по-своему перестраивать его мифологию, применяя ее к себе. Поэт слышит иногда небесные звуки; это звуки верные и глубокие, потому что исходят из его же души, соответствуя одной из ее сторон, но стороне более слабой: она часто заглушается бурными голосами другой, противоположной стихии. Здесь причина его трагедии, которую он не властен устра­нить, — таким создал его творец. В этом именно направлении идет у Лермонтова прояснение образа демона. Нужно было порвать преж­де всего с традиционным представлением о нем как об абсолютном воплощении исконно грешного начала; с таким демоном у Лермон­това было бы очень мало общего.
 
 Уж в первом очерке 1829 года Демон назван печальным; он тяго­тится своим изгнанием и весь во власти сладостных воспоминаний, когда он не был еще злым и «глядел на славу Бога, не отверзаясь от него, когда сердечная тревога чуждалась души его, как дня боится мрак могилы». Препятствие устранено: Демон — такой же мученик, такой же страдалец душевных контрастов, как и сам Лермонтов, и мыслимо стало слияние обоих образов. С годами зреет душа поэта, обогащается его жизненный опыт; вместе с этим обостряется и ос­новная проблема о назначении человека, о его отношении к Богу на почве все той же непримиримости обоих начал — и все это находит свое отражение в концепции «Демона», в его пяти очерках и в таких подготовительных этюдах, как «Азраил».
 
Но основные черты все-таки остаются одни и те же. Демон не однороден; угрюмый, непокорный, он бродит всегда «один среди миров, не смешиваясь с толпою грозной злых духов». Он равно да­лек как от света, так и от тьмы, не потому, что он не свет и не тьма, а потому, что в нем не все свет и не все тьма; в нем, как во всяком человеке — и, прежде всего как в душе самого Лермонтова, — «встре­тилось священное с порочным», и порочное победило, но не оконча­тельно, ибо «забвенья (о священном) не дал Бог, да он и не взял бы забвенья». В тех четырех очерках «Демона», которые относятся к первому периоду творчества Лермонтова, сюжет построен всецело на идее возможного возрождения через любовь. Жительница кельи, святая дева — все же не ангел, и она не противостоит ему, как непримиримая противоположность. Она скорее поймет его душев­ные муки, и быть может, исцелит его, даст ему часть своих сил для победы над злом, не отрекаясь при этом окончательно от земного начала. Демон нарушает «клятвы роковые», любит чистой любовью, отказывается «от мщения, ненависти и злобы» — он уже хотел «на путь спасенья возвратиться, забыть толпу недобрых дел».
 
Но одноначальный ангел, стоявший на страже абсолютной чисто­ты, не поняв его, снова возбудил в нем его мрачные, холодные мыс­ли, вызвал к действию его злобу. Любовь, по вине ангела, не спасла демона, и он, неискупленный, остался со своими прежними затем­ненными страданиями. В горькой улыбке, которой демон «упрекнул посла потерянного рая», Лермонтов лишний раз отражает свой про­тест против пассивности совершенства, против абсолютного призна­ния первенства за законами духа. Демон не раскаялся, не смирился перед Богом; для этого он был слишком горд, слишком считал себя правым. Не его вина, что душа его такая двойственная; Творец его создал таким и обрек тем самым на неодолимые мучения. К Нему надо взывать, Его вопрошать о смысле этой душевной пытки.
 
Веяния грозного рока должен был ощущать Лермонтов в безна­дежности своих стремлений к цельности, к слиянию обоих начал. Отсюда мотив богоборчества, титанизм, «гордая вражда с небом», не прекращающаяся в продолжение всего первого периода и захва­тывающая часть второго.
 
Литератор 40-х годов, В.П. Боткин, сразу понял эту силу стоичес­кого отчаяния, протеста и отрицания: «Какое хладнокровное, спо­койное презрение всяческой патриархальности, авторитетных, при­вычных условий, обратившихся в рутину... Дух анализа, сомнения и отрицания, составляющих теперь характер современного движения, есть не что иное, как тот Диавол, демон... Лермонтов смело взглянул ему прямо в глаза, сдружился с ним и сделал его царем своей фан­тазии, которая, как древний понтийский царь, питалась ядами».
 
 Однако если бы поэзия Лермонтова этим образом исчерпыва­лась бы и объяснялась, то мы имели бы русского Гейне или очеред­ного Мефистофеля, не более того. Гений Лермонтова несравненно выше и богаче. Да, поэт говорил: «Мной овладел демон поэзии». Но в лирике его нет мрачного демонизма, есть образ надежды — «луч зари, прекрасный, чистый и живой, как счастье жизни молодой». Такие лучи поэтической памяти о близком, но невозможном счастье пронизывают любую тьму, этим светом, воспоминанием о небесной лазури и райских звуках живет вечно молодая лермонтовская лири­ка. Она все время стремится вверх, движимая небывалой по силе творческой энергией и жаждой жизненной деятельности.
 
Другое дело, что в холодном мире обыденной жестокости, где человек с умом и сердцем унижен и раздавлен, оказался в жизнен­ном тупике, лирический герой запоздалой романтической поэзии не может быть ангелом, он постоянно ощущает давление «общего зла» и тьмы, отсюда его стоическое отчаяние и спокойная тоска, разуве­рение во всем, гордое презрение и сознательный демонизм всеоб­щего отрицания. И потому в стихотворении «Мой демон» сказано со значением: «Собранье зол его стихия».
 
 Чувство правды было подавлено и оскорблено в сердце целого поколения. Люди эти остались одни, без ангелов и надежды, им от­крылось «море зла», в душе их родились разуверение и «сердечная пустота». Стоит ли удивляться явлению демонов... Но именно Лермон­тов и его поэзия — великолепное доказательство того очевидного обстоятельства, что «потерянное» поколение послепушкинской моло­дежи не пожелало быть таковым, не отступило, не смирилось с навя­зываемой ему жизненной ролью вечных неудачников, мелких бесов и «шалунов». За «Демоном» у него неизбежно следует «Ангел». Иначе поэт не стал бы судьей этого поколения. Иначе не появилось бы вели­кое и вечное «Бородино», поэма истинно народная по языку и мысли, которую каждый русский начинает именно «учить» в школе и помнит потом, хотя иногда и весьма смутно, всю жизнь.
 
«Настоящее кажется жалким и ничтожным, — верно сказал Лер­монтов и добавил: — В грядущем счастья так мало». Он стал выра­зителем и главным поэтом этого поколения и этой эпохи. Именно Лермонтов написал о языке поэзии: «Как дикарь, свободе лишь по­слушный, не гнется гордый наш язык». Таков сам поэт, таков его лирический герой, выразивший душу и мысли «потерянного» поко­ления молодежи. [/sms]
02 апр 2008, 17:14
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.