Последние новости
04 дек 2016, 21:59
Все ближе и ближе веселый праздник – Новый год. Понемногу начинают продавать...
Поиск

» » » » Сочинение: Роль символов в поэме Блока «Двенадцать»


Сочинение: Роль символов в поэме Блока «Двенадцать»

Сочинение: Роль символов в поэме Блока «Двенадцать»Черную ночь, белый снег, красный флаг, красную кровь на снегу и вьюгу видит Блок в темном зеркале музыки. Он слышит музыку революции. В крови загорится «мировой по­жар»:

Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови —
Господи, благослови!


Это «Господи, благослови» — не случайно в устах разбой­ников «без креста». Музыка не обманывает: она говорит об очистительной жертве, о рассвете нового дня.

В поэме последовательно применен художественный при­ем, основанный на эффекте контраста. Изображение строит­ся в ней на чередовании мотивов ночной темноты и снежной вьюги. Эта цветовая символика отчетливо ясна по своему смыслу. Она знаменует два жизненных исторических нача­ла: низкое и высокое, ложь и правду, прошлое и будущее, — все, что противоборствует как на всем свете, так и в каждой человеческой душе. Символика эта социально прояснена, в ней — отражение и художественное обобщение историче­ских явлений.

Сквозь «воронки» и «столбушки» метели смутно мерцают два видения: призрак «старого мира» и «двенадцать красно­гвардейцев». Первое видение схематизировано в образе «бур­жуя на перекрестке» и «голодного пса». О старом мире поэт говорит классическим, иронически-торжественным разме­ром: четырехстопным, «пушкинским» ямбом. Его неожи­данное вторжение в разгульную стихию тонических рит­мов — обостряет эффект контраста:

Стоит буржуй на перекрестке
И в воротник упрятал нос,
А рядом жмется шерстью жесткой
Поджавший хвост паршивый пес...
Стоит буржуй, как пес голодный,
Стоит безмолвный, как вопрос.
И старый мир, как пес" безродный,
Стоит за ним, поджавши хвост.

[sms]
Снежная вьюга в "Двенадцати" — это образ «историче­ской непогоды», образ самого переворота и хаоса, им прине­сенного. Черный вечер и белый снег воплощают в своей кон­трастности историческую бурю, потрясшую мир. белое, светлое и снежное торжествует в финале поэмы. Символика белого полностью побеждает непроглядную тьму, из которой вышли двенадцать. Здесь автор завуалированно пророчит по­беду белой, светлой силы над черно-красным хаосом, прине­сенным той стихией, к которой принадлежали двенадцать.

«Двенадцать» — это полное торжество стихии. Стихия — один их главных героев поэмы, хотя внутри нее самой дейст­вуют самостоятельные характеры с их собственными инди­видуальными чертами.

Двенадцать красногвардейцев пробиваются сквозь лютую вьюгу. Они «ко всему готовы», им «ничего не жаль». Револю­ционные солдаты сосредоточенны, их ведет вперед призыв вождей, но они еще толком не представляют себе до конца весь смысл своей борьбы, своего «державного шага» в буду­щее. Они в этой борьбе еще новорожденные, рожденные вме­сте с «новым» миром, рожденные самим этим «новым» ми­ром.

В героях поэмы, вышедших на штурм старого мира, — пожалуй, больше от анархической «вольницы», нежели от авангарда рабочего класса, который под предводительством партии большевиков обеспечил победу революции.

Ощущение «взлета» революции с громадной силой сказа­лось в «Двенадцати» в мотивах ночной метели, порывистого, резкого ветра, взвихренного снега. Эти мотивы проходят сквозь всю поэму, подобно основной теме в музыкальном произведении. При этом ветер, снежная вьюга, пурга — как динамические образы восставшей, разбушевавшейся сти­хии — приобретают в «Двенадцати» различный смысл при­менительно к разным персонажам поэмы. Для теней и облом­ков старого мира злой и веселый ветер — сила враждебная, безжалостно выметающая их из жизни, для двенадцати же он — родная стихия. Они порождение этого ветра, они дети хаоса, стремящиеся к разрушению. Этим двенадцати вьюга не страшна, не опасна. Это их родная стихия, они тяжелой поступью, «державным шагом» идут сквозь вьюгу.

Красный флаг появляется в конце поэмы. Этот символ ре­волюции здесь становится символом нового креста России. Россия стоит на перепутье — «позади голодный пес», а впе­реди — «светлое будущее». Христос во главе красногвардей­цев означал собой моральное благословение революции, ее конечных целей и идеалов. Но в том-то и дело, что не был Он во главе — нигде в поэме об этом не сказано, а сказано — «впереди». Просто привыкли у нас воспринимать, что впере­ди, с красным флагом — значит, во главе, но здесь другая си­туация, флаг здесь олицетворяет собой новый крест Христа,
новый крест России, и идет Он не во главе, а Его ведут, ведут на расстрел, на новое распятие...

«Зачем же ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Но знаешь ли ты, что будет завтра? Кто ты? Ты ли это? Или только подобие Его? Но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра ясе, по одному моему мановению, бросятся подгребать к твое­му костру угли. Знаешь ты это? Да, ты, может быть, это зна­ешь...» Это Достоевский, «Братья Карамазовы», диалог Ве­ликого Инквизитора с Иисусом Христом.

Никому не нужна Его помощь, никому не нужно Его бла­гословение: «От чего тебя-упас золотой иконостас?» О каком «моральном благословении» может идти речь, когда «...идут без имени святого... ко всему готовы...». Этим двенадцати не нужно ничьего «благословения революции, ее конечных це­лей и идеалов», точно так же, как не нужно оно было и тем, кто делал революцию. В Октябрьском перевороте поэт услы­шал только одну «музыку» — громовую музыку катастрофи­ческого крушения старого мира. Он так давно предчувство­вал это крушение и ждал. Поэтому кровавый переворот, провозглашенный социалистической революцией, Блок вос­принял как внезапно налетевшую, но уже предсказанную и ожидаемую стихию. Революция, но Блоку, всемирна, всеоб­ща и неостановима. Она воплотилась для него с наибольшей полнотой в образе неудержимого «мирового пожара», кото­рый вспыхнул в России и будет еще долго разгораться все больше и больше, перенося свои очаги и на Запад, и на Вос­ток, — до тех пор, «пока не запылает и не сгорит старый мир дотла».

Образ разбушевавшейся стихии всегда играл в поэзии Блока особо значительную, можно сказать — громадную роль. Ветер, буря, вьюга — все это для него привычные сим­волы романтического мироощущения. В «Двенадцати» они призваны передать ощущение разбушевавшейся стихии на­родной жизни. Реальный пейзаж Петрограда как бы раство­ряется в стихии. Стихийно все в поэме: не только красноар- мейцы являют собой образ стихии, но и все действующие лица. Даже те, кто идет «державным шагом», как хозяева жизни, ощущают себя уверенными только пока они идут толпой и с оружием, хотя даже и оружие в руках не придает им большой уверенности. Все они осознают, что любая шаль­ная пуля может отправить в мир иной...

В десятой главе — с новой силой возвращается тема вет­ра. Снег уже не «порхает», а завивается столбом, воет вьюга, пылит пурга:

Разыгралась чтой-то вьюга,
Ой, вьюга, ой, вьюга!
Не видать совсем друг друга
За четыре за шага!
Снег воронкой завился,
Снег столбушкой поднялся...


В последней, двенадцатой главе — тема вьюги символиче­ски соединяется с темой революции:

Это — ветер с красным флагом
Разыгрался впереди...

В снежной пурге исчезает все; глохнут выстрелы, бледне­ют красные флаги. Побеждает вьюга; «долгим смехом» отве­чает она и убийцам и убитым:

Трах-тах-тах! — И только эхо
Откликается в домах...
Только вьюга долгим смехом
Заливается в снегах...


«Метельные» ритмы «Двенадцати» — завершение «сти­хийной» лирики Блока.

Поэт Всеволод Рождественский рассказывает о драмати­ческом эпизоде, происшедшем на литературном утре кружка «Арзамас» в зале Тенишевского училища 13 мая 1918 года. Любовь Дмитриевна читала поэму «Двенадцать». В малень­кой комнатушке за кулисами между участниками утра завя­зывались страстные споры. И вдруг все замолчали. В комнату вошел Блок. Он почувствовал это неожиданное и тягостное молчание. Перед ним расступились молча й, недоброжела- тельно. Кто-то демонстративно повернулся спиной.
 
Борода­тый человек в узком форменном сюртуке отвел протянутую было руку... Блок остановился посреди комнаты, как бы не решаясь идти дальше. «Взгляните, — прошептал своему со­седу профессор, — какая у него виноватая спина». Этот до­вольно явственный шепот не мог не дойти до ушей Блока. Он резко повернулся и почти в упор взглянул на говорившего. Его лицо было безмерно уставшим и покрытым паутиной презрительного равнодушия. Не торопясь, холодно и не­сколько дерзко, Блок обвел взглядом присутствующих. Все потупившись молчали. Молчал и он, видимо чего-то выжи­дая, готовый ко всему.

Сам Блок стал символом революционного времени, страшной эпохи, когда на десятилетия изменился историче­ский путь России.[/sms]
29 ноя 2007, 09:20
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.