Последние новости
07 дек 2016, 10:36
Выпуск информационной программы Белокалитвинская Панорама от 6 декабря 2016 года...
Поиск

» » » » Сочинение: Образ революционной эпохи в поэме А.А. Блока «Двенадцать»


Сочинение: Образ революционной эпохи в поэме А.А. Блока «Двенадцать»

Сочинение: Образ революционной эпохи в поэме А.А. Блока «Двенадцать» Тема русской революции в творчестве Блока не случайна. Приближение катастрофы, которая придаст России совсем иной облик, Блок предчувствовал задолго до революции. Н.В. Гоголь в «Мертвых душах» сравнивал Россию с.несу­щейся вскачь тройкой. Используя это сравнение, Блок при­менил его для определения судеб современной ему России: «...Слышите ли вы задыхающийся гон тройки? Видите ли ее, ныряющую по сугробам мертвой и пустынной равнины? Это — Россия летит неведомо куда — в сине-голубую про­пасть времен — на разубранной своей и разукрашенной трой­ке. Видите ли вы ее звездные очи — с мольбою, обращенною к нам: Полюби меня, полюби красоту мою!..

Кто же проберется навстречу летящей тройке тропами тайными и мудрыми, кротким словом остановит взмылен­ных коней?..»

Блок еще в 1908 году писал в записной книжке, что не ви­дит в России людей, способных предать проклятию безумие и кровь. Русь на краю бездны, скачет в бурю и гнев.

И вот свершилось: «Страшный шум возрастает во мне и вокруг... на днях лежа в темноте с открытыми глазами, слу­шал гул, гул... Думал, что началось землетрясение...»

То был гул крушения старого мира.

В записных книжках и публицистических работах Алек­сандра Блока высказывания о России, о ее минувшем, на­стоящем и грядущем, пророческие озарения складываются в апокалипсис русской революции. Когда поэт говорит о надвигающейся катастрофе, он сравнивает эту катастрофу с гео­логическим переворотом, с извержением вулканов, с небыва­лым по силе землетрясением. Толчки, способные вызвать катастрофу, поэт улавливает с такой же чуткостью, с какой сейсмограф улавливает колебания почвы.
[sms]
Россия династии Романовых слишком дряхла, чтобы ус­тоять перед этой катастрофой, ибо эта Россия уже давно сто­ит одной ногой в царстве смерти: «На равнинах, по краям до­рог, в зеленях или в сугробах тлеют, гниют обращающиеся в прах барские усадьбы с мрамором, с амурами, с золотом и слоновой костью, с высокими оградами вокруг столетних ли­повых парков, шестиярусными иконостасами в барских церквах... и уже некому умирать и нечему воскресать. Этот быт гибнет, сменяется безбытностью».

У Блока двойственное отношение к этому истлевшему царству. Он и любит его до скорби, до сострадания, и ненави­дит его до отчаяния и злобы.

Русская интеллигенция напряженно ищет выхода из цар­ства смерти, но она слишком слаба, чтобы совладать со сти­хией: «Мы видим себя, как бы на фоне зарева, на легком кру­жевном аэроплане, высоко над землей, а под нами — громадная огнедышащая гора, по которой, за тучами пепла, ползут, освобождаясь, ручьи раскаленной лавы ...»

«Царство тления стоит у подножия вулкана, который на­чинает дымиться. Катастрофа разразится не сразу. Ей пред­шествуют вспышки мятежей... Когда такие замыслы, искони таящиеся в человеческой душе, в душе народной, разрывают сковывающие их путы и бросаются буйным потоком, дола­мывая плотины, обсыпая липкие куски берегов, — это назы­вается революцией. Меньшее, более умеренное, называется мятежом, бунтом, переворотом», — пишет Блок и представ­ляет, как костры вспыхивают то здесь, то там, соединяются в могущественнейшее пламя, в единый поток огня. Жизнь ста­новится похожей на страшный фантастический сон, на бре­довое видение.

Блоку ясно, что русская революция — стихийная, народ­ная, крестьянская. Это взмах топора с целью пробиться из истлевшей России в мужичье царство. Однако у самих двена­дцати далеко не крестьянский облик. Герои поэмы Блока — не крестьяне, а удальцы из фабричных окраин. Это даже не пролетариат в полном смысле этого слова, а скорее люмпен-пролетариат, герои раннего Горького.

В предреволюционной России появилось племя бродяг. Своего рода сословие людей, которые, отвыкнув от плуга, не взялись за станок. Бродяги гордо шествуют по российским просторам и, чего доброго, завоюют будущее. Они нашли пристанище на окраинах Петербурга. Что такой петербург­ский босяк — не мужик и не пролетарий — метит в хозяева земли, Блок понял еще давно:

Он — с далеких пустырей,
В свете редких фонарей.
Шея скручена платком,
Под дырявым козырьком
Появляется, улыбается.


Бунт шатает улицы революционного Петербурга. На ули­цах — черный вечер и белый снег.

По улице идут двенадцать красногвардейцев, души кото­рых вросли в неистовый ветер.

Их внешний облик очерчен всего двумя-тремя резкими, но зато предельно выразительными взмахами слова:

В зубах — цигарка, примят картуз,
На спину б надо бубновый туз!
Винтовок черные ремни,
Кругом — огни, огни, огни...


Заставляя человека с ружьем, в помятом картузе и с ци­гаркой в зубах повиноваться себе, некто «незримый» пере­плавляет злобу и гнев в революционную волю. Мотив рево­люционной воли проходит сквозь всю поэму:

Товарищ! Гляди
В оба!
Революцьонный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!
Вперед, вперед, вперед.
Рабочий народ!

И вдруг мы видим, что сквозь злобу и гнев, сквозь метель и ветер, сквозь ненависть и кровь бунтари идут... к Иисусу Христу, который стоит впереди, с красным флагом в руках:

... Так идут державным шагом, —
Позади — голодный пес.
Впереди — с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвыожной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз —
Впереди — Исус Христос.


Так неожиданно и странно заканчивается эта поэма, вре­занная в метель и ветер.

Стихией руководят и жажда преобразования земного шара, и вера в то, что к этой обновленной земле можно про­рваться через огонь и дым, через кровь и огонь. Чем сильнее страсть к разрушению, которой предается русский мужик и русский мастеровой, тем величественнее и прекраснее дол­жен быть мир новый, тот, что будет воздвигнут на пепелище. Революция явилась для России и саморазрушением, и само­сожжением. Тяга к самосожжению вызывается безумной ве­рой в то, что на обугленных развалинах могут возникнуть но­вые миры.

Блок одно время тоже верил в то, что огонь может быть и целительным, и очищающим: «Переделать все: устроить так, чтобы все стало новым. Чтобы лживая, грязная, скуч­ная, безобразная наша жизнь стала бы справедливой, весе­лой и праздничной жизнью... И вот задача русской куль­туры — направить тот огонь на то, что нужно сжечь: буйства Стеньки Разина и Емельяна Пугачева превратить в волевую музыкальную волну; поставить разрушению такие прегра­ды, которые не ослабят напор огня, но организуют этот на­пор. Организовать буйную волю, ленивое тление, в котором таится возможность буйства, направить в распутинские углы души и там раздуть его костер до неба, чтобы сгорела хитрая, ленивая, рабская плоть».

В центре «Двенадцати» — преступление Петрухи, ма­ленькая ночная трагедия, разыгравшаяся на улицах револю­ционного Петрограда.

Но целое познается по части; душа Петрухи становится душой метельной, опьяневшей от крови России.

Ночная трагедия разрастается в трагедию России и ее ис­торических судеб.

Трагедия красногвардейца, который расстрелял свою лю­бовь, — самый напряженный мотив поэмы «Двенадцать». Мя­тежная стихия претворяет страсть в преступление. Но эта по­эма построена Блоком так, что трагедия красногвардейцев воспринимается нами как трагедия России и русского народа.[/sms]
29 ноя 2007, 08:51
Читайте также
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 100 дней со дня публикации.